Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

(no subject)

Посмотрела "Беслан" Дудя. 
Очень тактичный, невероятно бережный, по-настоящему достойный фильм. Не про смерть, а про жизнь, которая наступает сразу после смерти. 
Посмотрите обязательно. Это нужно хотя бы для того, чтобы под мишурой праздника, под разноцветными горстями конфетти, сквозь переливающуюся канитель и мигающие огоньки ощутить биение сердец тех, кому выпало выжить. И молчание сердец тех, кому этого не позволили.

https://www.youtube.com/watch?v=vF1UGmi5m8s

Жить дальше

Акунанц Карапет погиб на пороге своего дома. Когда прибежали соседи, он сидел, привалившись плечом к дверному косяку и, уронив на колени руки, смотрел в тот угол двора, где разорвался снаряд. Пёс беззвучно скулил в конуре, боясь высунуться. Куры, заполошно кудахча, метались вдоль частокола, но при виде людей притихли. Лишь одна, хрипло кукарекнув, продолжила свой бестолковый бег.
— Поймай и сверни ей шею, — велела старшему внуку Маро.
Тот безропотно подчинился*. Выкинул убитую курицу в выгребную яму, сполоснул руки в дождевой бочке — вода перестояла и пахла набрякшим мхом и сыростью. Брезгливо принюхавшись к пальцам, он вытер их о штаны и заспешил в дом. К тому времени младшие братья с бабушкой успели уложить тело Карапета на тахту.

Второй снаряд разорвался так близко, что подумалось — угодил в дом. Стены скрипнули и зашатались, на кухне с грохотом опрокинулся посудный шкаф, полиэтилен, которым были обтянуты оконные рамы, не выдержав воздушного удара, треснул и разлетелся в клочья.
— В погреб! — крикнула Маро и вцепилась в плечи покойного. Мальчики решительно отодвинули её — сами справимся. Перетащить Карапета не составило большого труда — к старости он совсем похудел, шея торчала из ворота рубашки, словно хвостик перезрелой груши — старший внук поморщился, некстати вспомнив хрустнувшую в пальцах шею курицы. Идти было недалеко: вниз по лестнице и направо с десяток шагов, но нужно было спешить, чтоб не угодить под обстрел. Маро ковыляла за внуками, бормоча под нос проклятия: «Чтоб вы превратились в камень, бессовестное племя, чтоб мертвые ваши восстали из могил, но только затем, чтобы забрать вас на тот свет! Где это видано беззащитные дома бомбить?»

Третий снаряд разорвался ровно в ту секунду, когда старший внук захлопнул дверь за псом — тот ворвался в погреб, жалобно скуля, споткнулся о высокий порог, пролетел вперёд, въехал ушастой башкой в мучной ларь, взвизгнул. Обезумевшие пеструшки бегали по двору, захлёбываясь в хриплом кудахтанье. Взрыв грянул совсем рядом, словно под боком, мигом загасив страшный куриный крик. Маро рухнула ничком на землю, внуки попадали рядом, старший в невообразимо длинном прыжке настиг младшего, прикрыл его собой, тот сразу же выполз из-под него — о себе думай! Потом было поднялся, чтобы посмотреть, что там во дворе, но братья не дали — куууда? Младший пихнул их локтем, получил в ответ звонкую затрещину. Маро шикнула, кивнув на покойного — нашли время? Внуки, мгновенно пристыдившись, притихли.

Акунанц Карапет лежал на земляном полу, правая рука была откинута вбок, неудобно согнутая в локте левая осталась под спиной. Маро прикрыла ему веки, подивившись тому, какие у него огромные зрачки. Сложила на груди руки, крепко обвязала носовым платком запястья — неизвестно, когда удастся похоронить, потому лучше заранее сделать всё как положено. Говорят, Мураданц Сатик, которую хватились через неделю, пришлось ломать окоченевшие руки, иначе они не складывались на груди. Не хотелось бы, чтобы и с Карапетом так. Рана на виске была совсем крохотной, крови вытекло мало, с три чайных ложки. «Придёт же в голову такое — измерять кровь чайными ложками», — мысленно отругала себя Маро, сдернула пояс, обвязала ступни покойного. Накинула жакет ему на ноги, прикрывая расползшееся пятно на брюках — не нужно, чтобы внуки видели, как у него отходит моча. Сложив вчетверо косынку, подвязала челюсть. «Смерть ужасна не фактом своего существования, а тем, как, глумясь и наслаждаясь, она уродует человеческое тело — ведёт себя, словно тот недостойный противник, который, добившись своего, потешается над трупом поверженного врага», — думала с горечью Маро.

Пёс плакал, уткнувшись носом в ладонь старшего внука. Тот молча гладил его по голове. Когда раздался новый взрыв, сгрёб в объятия, прижал к себе. Пёс громко вздохнул, запричитал совсем по-человечьи, но сразу же притих. Снаряды ухали по Берду, тут и там содрогались стенами старые каменные дома, вылетали последние стёкла в окнах, сходила с ума домашняя живность. Людской страх — мешкотный, неподъёмный — одышливо полз по дворам, заполняя собой щели между рядами поленниц, кривенькие дымоходы, чердаки и подполы. Было безвыходно и тоскливо — так, будто враз выключили всё, что дарит надежду.

Маро сидела, привалившись спиной к стене и смотрела в тот угол погреба, где лежал Карапет. Всю жизнь враждовали: то он, чиня забор, якобы случайно его опрокидывал на кусты смородины, то она «забывала» отключить воду и превращала его огород в болото. Сколько раз дело чуть не до драки доходило — Карапет был человеком вспыльчивым, в гневе неуправляемым, злым. Замахнётся — думаешь сейчас ударит. Но он в последнюю секунду сожмёт руку в кулак, уберёт за спину.
— Что же не ударишь? — усмехалась Маро.
Карапет уходил, больно задев её плечом.

Спроси сейчас — с чего началась вражда, она и не вспомнит. Сначала жили, каждый своей семьёй, вроде были счастливы. У неё сын, у него сын. Однажды проснулись одинокими — муж Маро, забрав жену и ребёнка Карапета, уехал восвояси. Берд побурлил и забыл, а Маро с Карапетом словно окаменели. Так и жили, каждый со своим несчастьем. Первое время заглядывали друг к другу — излить душу, потом перестали. Маро быстро простила мужа — отпускала к нему сына, потом внуков. Карапет никогда больше с женой не общался. И сына редко видел — не забыл ему, что молча уехал, хотя какой спрос с четырёхлетнего ребёнка. Спустя время он и на Маро ополчился. Она сначала не обращала внимания, потом стала огрызаться. Так и поссорились.

Сыновьям было по тридцать, когда началась война. Оба ушли на фронт. Оба погибли, пропалив в сердцах родителей незаживающие раны. В день, когда это случилось, Карапет пришёл к Маро, домой заходить не решился, просидел на веранде до утра. Когда она вышла — он спал, положив голову на согнутый локоть. Рукав рубахи насквозь промок от слёз. Она села рядом, погладила его по плечу. Он зарыдал сквозь сон. Помирился с женой на похоронах. Ну как помирился. Поплакали, обнявшись — и разошлись.

— Тати, ай тати! — вывел Маро из раздумий внук.
— А? — она очнулась, протёрла тыльной стороной ладони глаза. Взрывы стали дальше и тише, скоро и вовсе умолкнут — можно будет выйти из укрытия, посчитать живых, похоронить мёртвых.
— Тати! — младший смотрел на Маро глазами своего отца, потому все над ним и тряслись — и братья, и бабка — уж очень он напоминал отца, такой же темноглазый и рыже-веснушчатый. — Почему мы не оставили деда Карапета наверху? Всё равно ведь мёртвый.
— Мёртвый или живой — человек остаётся человеком, — ответила Маро.
Громко кукарекнул петух, его крик подхватил другой, потом третий. Птица всегда безошибочно угадывала наступление затишья. Маро поднялась, отперла дверь погреба. Можно было выходить — и жить дальше.


* кукарекнувшая курица считается вестником большой беды

(no subject)

У мужа неделю назад умерла мама.
Мы с сыном утешали, как могли. Выходило наперекосяк. Про грустное не буду, напишу про смешное. Если уж лечиться — то смехом.
*
Поставила будильник на 7 утра. Проснулась в 6.57, полезла через спящего мужа — отключать. Отключила.
— Нар, — спрашивает спросонья, — ты зачем в такую рань через меня туда-сюда переползала, чуть на глаз не наступила?
— Будильник выключила. Чтоб не разбудил тебя.
*
— Станешь много плакать, первой, кого встретит твоя мама на том свете, будет прабабушка (прабабушка маму терпеть не могла, всю жизнь пилила).
— Умеешь утешить.
— Стараюсь.
*
Попросил закапать глазные капли. Сын закапал ему всё лицо.
— Ирод, ирод!
— Помолчи, отец ирода, не мешай потомству самоутверждаться.
*
Я:
— У меня была идеальная свекровь.
Муж:
— Чтоб твоя невестка сказала о тебе то же самое.
Сын:
— Такое будет в одном случае: если я женюсь после её смерти.
Я:
— Из вредности проживу сто лет.
Хором:
— Отравим!
*
На третий день неустанной заботы взмолился:
— Иди погуляй. Оставь меня в одиночестве.
Ушла. Стою под окнами, смотрю вверх.
Звонит:
— Отойди от дома на такое расстояние, чтобы я тебя не видел!
— Кто тебя просил в окно выглядывать?
— Я тебя не первый день знаю!
Отошла за угол. Посидела на скамейке. Съела мороженое. Пообщалась с газонокосильщиком. Угостила его мороженым.
Звонит:
— Я так понимаю, от твоей заботы никому спасу нет.
— Откуда знаешь, ты же меня не видишь!
— Очень даже вижу. С балкона пожарного выхода.
— Зачем ты туда вышел?
— Проверить — видно тебя или нет.
*
Из той же серии:
— Пап, давай я тебя обниму.
— Сынок, хочешь я тебе руку сломаю?
*
Дала себе слово не пилить. Сварил кофе. Вымыла за ним плиту. Заварил чай. Вымыла плиту и столешницу. Пожарил яичницу. Вдобавок к плите и столешнице протёрла пол. Молча.
Задумчиво:
— Ты такая покладистая, потому что я переживаю? А умру — вообще идеальной будешь?
*
Ночью, сквозь сон:
— Скажи что это неправда.
Сказала. Он уснул, я плакала.
Тяжело, очень.
Берегите своих.
antisona

Возвращение домой

Биноянц Григор возвращался домой.
Рейсовый автобус, надрывно взвывая мотором, брал один поворот горного серпантина за другим. На лобовом стекле качался широколапый деревянный крест — Григор отвернулся, чтобы водитель не заметил его улыбки — по таким характерным крестам он вычислял в далекой Москве автомобили земляков. Оник очень любил иронизировать на эту тему.
— Если бы могли, горы бы тоже увозили, — часто повторял он. — Такое впечатление, что, уезжая, забирают с собой все: от привычного вида из окна до истертых четок деда. Сядешь в такую машину — и кажется, что если обернуться, можно на заднем сиденье обнаружить Арарат.
Григор слушал молча, не возражал. Оник привык к его молчанию, потому сам спрашивал, сам отвечал.
— Ты когда-нибудь задумывался над тем, до чего мы странный народ? Народ-улитка.
И, поймав недоумевающий взгляд Григора, поспешно уточнял — в хорошем смысле этого слова.

Биноянц Григор возвращался домой. Дорога была длинной, почти нескончаемой. Справа тянулся сирый лес — ноябрь на исходе, скоро зима. Слева дыбился отвесный склон Девичьей скалы, испещренный белесыми шрамами от стремительных селей, сходивших каждую весну. Двадцать лет назад их с Оником чудом спас такой сель — была война, один из долгих дней боя, патронов почти не осталось, помощи ждать было неоткуда и отступать тоже было некуда, за спиной — родная деревня. Оник еще криво ухмыльнулся — даже застрелиться нельзя, на кого мы ее бросим. Вот тогда и сошел сель — смертельной ледяной волной, обрезал, словно бритвой, выступ скалы, откуда шел обстрел, и, пройдя от них буквально в полуметре, сгинул в пропасти.
Крестились в тот же день. Тер Азария обошелся без церемоний — наспех пробормотал молитву, начертил на лбу каждого крест. Выйдя с ними покурить, не стерпел, съехидничал: «Не могли в мирное время прийти?» «Скажи спасибо, что вообще пришли!» — отрезал Оник. Тер Азария махнул рукой — мало я тебя в школе колотил. «Мало!» — Оник рассмеялся, подавился сигаретным дымом, долго откашливался, утирая ладонью выступившие слезы.
Тера Азарии не стало через неделю — убило осколком во дворе церкви. Было три друга, стало два.

Биноянц Григор возвращался домой. Встречать его в Ереван приехали самые близкие — жена, родители, вдова тера Азарии, жена Оника с сыном.
В аэропорту у отца поднялось давление — перенервничал, когда объявили о задержке рейса. Мать плакала всю дорогу, успокоилась, лишь когда увидела его. Обняла, прижалась к груди.
— Не отпущу тебя больше никуда!
— Я и не уеду, — ответил просто Григор.
Жена Оника спросила одними губами — где? Он передал не ей, а сыну тяжелую урну. Тот дрогнул лицом, но не заплакал.
Когда загружались в машину, сообразили, что места для Григора нет.
— Как же так? Вроде всем места хватало! — смешался отец.
— А меня посчитали? — спросил Григор.
Отец замер с открытым ртом.
— Я на автобусе поеду, как раз скоро рейс, — предложил сын Оника.
— Поеду я, — не терпящим возражений тоном объявил Григор, и добавил, понизив голос, — тебе лучше оставаться с матерью.
Ехали вереницей: впереди рейсовый автобус, следом — машина отца. Рядом с ним, прижимая к груди урну, сидела жена Оника и утирала краем косынки глаза. Когда автобус поворачивал направо, Григор видел в боковое зеркало ее заплаканное лицо.

Работали в три смены, трудно и беспросветно. Иногда мечтали, наивно, по-детски. Как, наконец, разбогатеют, вернутся домой, откроют консервный цех.
— Я буду директором, ты — замом, — распоряжался Оник, и, не дожидаясь вопроса, пояснял, — молчаливый директор — смерть предприятию.
— А говорливый, значит, спасение? — возмущался Григор.
— Говорливый — залог успеха!
Когда Григор хотел подшутить над другом, так и называл его — Залог Успеха. Оник не обижался.
Однажды он уехал за товаром и не вернулся. Лишь к утру пришла весть об аварии и сгоревшей дотла машине.
Оник всегда говорил, что проживет сто лет и один день. «Дождусь первого праправнука, а там как фишка ляжет».
Фишка легла так: было три друга — остался один.
Девичья скала давно была позади, скоро покажется водохранилище, а за ним — родная деревня со столетними кипарисами, подпирающими куполами небеса.
Григор вез обратно все, что забрал в далекую Россию — привычный вид из окна, дедовы истертые четки, Арарат — Большой и Малый. Свои несбывшиеся мечты, невыносимую тяжесть бытия.
Впереди была долгая жизнь, и нужно было ее прожить.
Биноянц Григор возвращался домой.

(no subject)

В ленте у одних девяностые, у других — беженцы. У меня они совпали: девяностые и беженцы.

Когда живёшь в маленьком городке, и всё привычное находится на расстоянии вытянутой руки — речка, крепость, часовня, виноградники, то кажется, что кроме этого ничего не может быть. Ни чужих людей, ни смерти, ни войны. Какая может быть война, когда в саду поспели персики, невестка Анико, встав на цыпочки, обрывает прямо с кустов лепестки роз — на варенье, а дед с дядей вытащили из погреба железного монстра, называемого у вас на персидский лад «кярхана», то бишь самогонный аппарат. Кряхтя и переругиваясь, они в четыре руки собрали его в целое, и теперь самогонный аппарат стоит посреди двора и напоминает сошедший с рельсов доисторический локомотив. Дело за малым — развести под перегонным баком костёр, залить туда перебродивший кизил, залепить все щели сырым тестом и наполнить емкость, сквозь которую проходит пароотводная труба, холодной водой. К вечеру окрестности наполнятся густым духом деревенского самогона, а под тутовым деревом соберутся мужчины — попробовать первую, не успевшую остыть и оттого метко бьющую в голову кизиловку и заесть её домашним хлебом с маринованной купеной. Без коллективной дегустации не обойтись — это часть традиции, если хотите — благословение, залог успешного самагоноварения.
И какая может быть война, и какие могут быть беженцы, когда мир твой умещается на ладони, и всё вокруг — до краёв, до краинок, до подола неба и кромки земли — дышит родным.

Назавтра появляются они. Идут — сирые и усталые, мимо домов, мимо осенних садов, мимо виноградников и пахнущих кизиловкой и розовым вареньем дворов. Чужие люди на твоей земле. Такие, как ты. Но чужие. И у тебя выбор — протянуть руку или отвернуться. В мои девяностые чаще протягивали руку. А если отворачивались, то молчали. Потому что понимали — нужно воздержаться от слов, за которые потом будет нестерпимо стыдно.

За беженцами пришла война. Она имеет обыкновение начинаться, но не заканчивается никогда. Случившись в твоей жизни однажды, отныне она будет с тобой навсегда. И ты будешь видеть её везде, даже в тех местах, где её не может быть по определению — на выпускном бале своего ребенка, например. Ты обязательно углядишь там, среди кружащихся в вальсе пар, того мальчика из своих девяностых, что заживо сгорел в танке. И ту девочку, что упала в обморок в телефонной кабине — позвонила домой и узнала, что погиб младший брат, выбежал, маленький дурачок, под обстрел, хотел посмотреть, куда падают снаряды.

Я к чему это пишу. Не пристыдить или образумить — ведь до тех, кто бьёт сейчас себя кулаком в грудь, не достучаться. Им так проще, потому что ненавидеть легче, чем любить. Да и отвернуться легче, чем помочь. Мне их, если честно, не жаль. Они, как герои романа Кутзее, проведут свою жизнь в ожидании варваров, а к тому времени, когда те придут, этих уже не будет, потому что ненависть испепелит их изнутри.

Я вот о чём хотела. Представьте тонущий корабль. Одни пассажиры плачут от ужаса и беспомощности, другие, переборов страх, успокаивают их, третьи делают всё возможное, чтобы выровнять ход корабля. А есть такие, которые, визжа и стеная, мечутся по палубе, пугая тех, кому страшно, и мешая тем, кто хочет ситуацию спасти. Безусловно, это личный выбор каждого человека — с кем он хочет быть на том корабле. Мне проще с теми, кто не визжит.

Индульгенция

Иногда спрашиваю себя — от какого события в своей жизни я бы отказалась. Чтобы раз — и не было. Перебираю это и то, перекладываю из одного вороха в другой, взвешиваю на ладони, прислушиваюсь — болит-не болит, а потом со вздохом возвращаю обратно. Все ошибки — мои, и не будь их, не было бы сегодняшней меня.

Есть промахи, которые прощаешь себе с лёгкостью. А есть такие, из-за которых коришь себя всю жизнь. Однажды, лет 20 назад, я видела, как на улице умирает пожилая женщина. Она лежала на земле, раскинув руки, и смотрела в небо. Глаза у неё были ярко-синие, я ещё подумала, что к старости глаза выцветают, а у неё они удивительно молодые, васильковые, и лишь потом сообразила, что это потому, что смерть. Она шептала — бесслышно, непрестанно, может, звала кого-то, а может жаловалась на боль. Рядом суетились люди, много людей.

Я прошла мимо, не останавливаясь, запретила себе смотреть, но боковое зрение не отключишь, и оно с безжалостной точностью фиксировало всё: женщину, лежащую на холодной земле (Москва, ноябрь); раскинутые руки, одна лежит ладонью вниз, ругая — вверх; девушку, пытавшуюся сделать ей массаж сердца; мужчину, бегущего к магазинчику с криком — есть телефон? и ответный испуганный крик — есть, уже звоним; прохожих, столпившихся вокруг.

Я думала, что там люди, и они ей помогут, я думала, чего мне встревать, мешать только и раздражать. Я шла мимо и думала, что так будет правильней. В сумке лежала целая кипа газет, разных, только что купленных — "Новая" и "Известия", и "Литературная газета", и какие-то ещё журналы, любимое чтение. Мне было страшно, но не горько.
Уже потом, дома, я сообразила, что могла подложить ей под голову журнал, чтобы не так холодно и неприкаянно было лежать на грязной земле. Но я была молода, мне было 24, что мне чужая смерть? Прошла мимо и не обернулась.

И я так ужаснулась своему поступку, что, рассказывая мужу о случившемся, не смогла сказать правду. Соврала, что подложила женщине под голову журнал. Соврала — и расплакалась. "А что ты ещё могла сделать?" — обнял меня муж.

Казалось бы — ну что тут такого. Когда-нибудь пробьёт и твой час. Когда-нибудь, не поворачивая головы, пройдёт мимо тот, кому будет не до твоей смерти. Смирись и живи. И здесь, наверное, должны быть какие-то бессмысленные слова о том, что зрелость дана человеку для того, чтобы, раскаявшись в ошибках молодости, достойно вступить в старость; а лучше так: зрелость — та благословенная пора, когда ещё молод, но уже не глуп, потому каждая осознанная ошибка — половина искупления; конечно же, можно нагородить всякой немудреной чепухи, чтобы выписать себе индульгенцию. Вот только зачем? Пока беспокоит совесть, беспомощны слова. А когда совесть молчит — ты лежишь, раскинув руки, и смотришь ясными глазами в небеса.

(no subject)

И ещё. Вдруг среди моих подписчиков найдётся благодетель-меценат, готовый поддержать спектакль "Большая руда".
Нежно люблю Михаила Тройника, если вы видели его Ноздрёва в "Мёртвых душах" Серебренникова, понимаете, какого он выдающегося таланта артист.
Хорошие люди собирают на достойный проект деньги. Очень хочется поддержать.

http://planeta.ru/campaigns/bolshayruda

(no subject)

По дороге в Углич проезжаем безымянную деревню: избы с потемневшими порогами, скрипучие ставни хлопают на ветру, одряхлевшие деревянные заборы лежат на боку, словно кто-то огромный, проходя мимо, намеренно облокачивался об них, подминая под себя нестройный ряд кольев. У домов скошенные, словно опрокинутые на спину мезонины. Причуды местного строителя-кудесника: ставил мезонины таким образом, чтобы они глядели окнами в небеса.

Мне достаточно выехать за черту большого города, и русская четвертинка моей армянской души расправляет крылья, взмывает ввысь и обрушивается на меня с такой неоспоримой и необоримой мощью, что я задыхаюсь, оглушённая чувством узнавания — и это, и это моё!

И просыпаются мои поморы, молчаливые северные люди, не ведавшие ига и крепостных оков, свободные, как белая вода Северной Двины, уносящая в далёкие моря-океаны рассказанные шёпотом несчастливые сны.

И всплывают в памяти разговоры, которым никогда больше не случиться: «Придёшь с утра, а у лошадей заплетена грива в мелкие косички. Это домовой их водил всю ночь, вот гривы в косы и заплелись. Стоишь потом, расплетаешь. Вредно не расплетать».

«Когда это было? В Допетровдень и было. Что это за день такой? Седьмой день русальной недели. Когда надобность в дождях пропадала, русалок провожали на тот свет. Так и называлось: проводы русалок. А воскресенье, стало быть, называлось Допетровднём».

«Чем пользовались во время месячных? Возьмёшь клок сена, крепко оботрёшься и дальше пойдёшь».

«Это не черника, а голубика. У голубики на кончике крестик».

«В холодные годы детей в печи купали. Растопят, дадут отойти от сильного жара, поставят внутрь деревянное корытце с тёплой водой — и купают».

«Деревенские завидовали матери, после смерти мужа не спилась, не рехнулась, одна детей поднимает, хозяйство крепкое, батраки наёмные. Портили жизнь как могли. Приведут коров — а они выдоены. Или же в лесу специально забудут. Мать потом искала их в ночи».

«Угас род Медниковых, брат Василий погиб на войне, а мы взяли фамилии мужей. Получается — нас больше нет. Ну что ты так расстраиваешься? Есть мы, есть. Вот в тебе и есть».

Бабуля ушла на русальной неделе, уплыла на волнах Северной Двины к морошковым своим берегам, туда, где заря цвета надежды, а ночное небо пахнет голубиковым вином. Туда, где живы все мои Медниковы.
Пустят меня когда-нибудь к ним? Доплыву ли я до тех берегов?

Ищу на карте. Деревня Гора, Виноградовский район Архангельской области, население 35 человек.
Население 35 человек.
Мёртвых теперь больше, чем живых.

Untitled-12

https://soundcloud.com/narine-abgaryan/zventa-sventana-storonoyu

(no subject)

Невестка старой Маро погибла на третий день ливня, когда вконец развезло дороги и деревья намокли так, что не держали ветвей — те висели, поникнув мокрыми листьями, а небесная река всё струилась и изливалась, стирая мир прохладными своими потоками.

Старая Маро словно чувствовала, что случится беда, отговаривала невестку от поездки, хотя накануне сама же испекла большой противень пахлавы — тонкое тесто, воздушная прослойка из взбитых белков с сахаром и грецких орехов, румяная корочка, щедро политая разогретым на водяной бане мёдом с корицей — сватья любит корицу, так пусть её будет вдоволь. Как-никак юбилей, шестьдесят лет, дети решили съездить, порадовать мать, живущую на другом склоне горы Мургуз.

Когда невестка собралась выходить, старая Маро сделала последнюю попытку её остановить — встала в проёме двери, загородила путь, замотала головой — не уезжай, дочка, пожалуйста, послушайся меня, не уезжай.

Всё случилось на краю перевала, когда машина, вынырнув из ливневого потока, оказалась на горной петле, ведущей к Ущелью Сов, невестка сидела сзади, между двумя старшими братьями, придерживала на коленях поднос с пахлавой, на переднем сиденье расположился младший брат, за рулём был сосед — он знал, где притормозить, а где проехать на большой скорости, держась как можно дальше от обочины.
Перед тем как выехать на опасный участок, он предупредил — сейчас рванём, братья подались вперёд, заслонив собой сестру, мотор взвыл, набирая скорость, над перевалом дождило небо, облака спустились до самой земли и запутались в снулых кронах деревьев, пять, четыре, три, два, один, отсчитывал сосед, выруливая к спасительному ущелью.

Никто не слышал звука выстрела, но все разом заметили трещину, неведомо каким образом появившуюся на лобовом стекле, она с такой стремительностью расползалась во все стороны, словно бежала от себя самой, в центре зияла крохотная дырочка — след от пули, младший брат обернулся и сразу заплакал, сестра глядела удивлённо и улыбалась как в детстве, кривенько, левым уголком губ.

Старой Маро было шестьдесят два, когда погибла невестка, оставив крохотных детей, девочку и мальчика. Это была первая смерть, случившаяся на дороге жизни, ведущей из Берда к Ущелью Сов, там теперь днями стоит такая тишина, что слышно, как распускаются горные цветы, а ночами не уснуть от уханья сов, но это сейчас, а тогда они молчали, и ветра не пели, потому что хозяйничала на перевале война.

Старая Маро умерла, когда внуку исполнилось двадцать два, встретила его из армии и на следующий день слегла, ушла накануне Пасхи, тихая и умиротворённая, положили её между сыном и невесткой, сына война забрала сразу, невестку — чуть погодя, наверное, для чего-то это было нужно, чтобы он ушёл первым, а в машине с четырьмя взрослыми мужчинами погибла именно она, в этом, несомненно, кроется неведомый человеческому пониманию божий замысел, думала старая Маро, пытаясь совладать с терзающей душу горечью, с которой она так и не сумела справиться, потому никогда больше не пекла пахлаву — слоёное тесто, взбитые белки с сахаром и грецкими орехами, румяная корочка, щедро политая мёдом с корицей, последняя её пахлава так и осталась на коленях погибшей невестки, другой уже не случилось, да и какая может быть пахлава, когда сердце разрывается от боли.
маски

(no subject)

Сдала рукопись "Людей", слова закончились, а до новых слов надо дожить. Поэтому занимаюсь разным полезным – разбираю завалы бумаг.
Вот вам две фотографии: Collapse )