Category: природа

Category was added automatically. Read all entries about "природа".

Крапивный дождь

Настроение сегодня «пйнджрыпсюкное». Даже не пытайся выговорить, такое под силу только жителям северо-восточной Армении. Потому не повторяй, а просто слушай. И пожалуйста, не выпускай моей руки из своей, мне так проще рассказывать.
Пйнджрыпсюк — крапивный дождь. Если верить преданию, с ним уходят последние подснежники. Найдёшь в крапивный дождь подснежник — не срывай его, а поклонись и скажи: прощай и до новой весны. Тогда следующая весна в твоей жизни обязательно случится.

Утро, когда нужно идти за крапивой, нельзя спутать ни с каким другим. Оно ходит по деревне божьей старушкой, волоча ветошный подол тумана, и пахнет сыростью и набрякшей от дождяной крупы землёй. Останавливается у калитки, боязливо заглядывает во двор — вдруг у вас собака злая, я их боюсь. А пошли-ка, дочка, за крапивой, она сейчас совсем молодая и не жжет, можно голыми руками собирать. Ничего с собой не бери, только в узелок каменной соли завяжи, я перетру её с крапивой, будет нам еда.
Я, пока к тебе шла, нарвала мушмулы прошлогодней — она после морозов сладкая и наконец-то вкусная, и немного шиповника собрала, чаю заваришь, запечешь картофель тоненькими ломтиками на жестяной печи, достанешь козьего сыра, вот тебе и ужин. А назавтра сваришь крапивный суп, я тебя научу: нужно обжарить на топленом масле лук, залить кипятком, кинуть туда картошки и половину горсти булгура. Как сварится крупа — добавить тщательно промытую и ошпаренную в кипятке молодую крапиву и сразу же загасить огонь. Зелени всякой с грядки нарвать и туда накрошить, лучше, конечно, кинзы, взбить схтор-мацун, ну и хлеба домашнего засушить. Будет тебе сытный весенний обед. Ну что, пойдешь со мной? Не волнуйся, я тебя дождусь. Нет, в дом не пойду, на лавочке под тутовым деревом посижу, здесь воздух такой — хоть горстями черпай и за пазухой храни. Дышать — не надышаться.

Бегом домой, перерыть прабабушкин сундук, достать простенькое шерстяное платье, шелковый передник (тёмно-серый в синюю полоску — Пра любила сдержанные тона), наспех одеться, неумело убрать волосы под косынку. Завязать в узелок каменной соли, выйти в прихожую, с удивлением обнаружить бабулин вязаный жакет, он ведь сгинул в погромном Кировабаде, но вот же, на вешалке, накинуть его на плечи, испугаться, что снова пропадёт, надеть, путаясь от волнения и спешки в рукавах, застегнуться на все пуговицы. Выбежать во двор. Обнаружить на лавочке под тутовником две сирые горсточки шиповника и мушмулы. И подхваченный ветром тюлевый край тумана, колышущийся над небесами.

(no subject)

В горах папа делается суетливым и многословным. По-детски оживлённым и неудержимым. В горах у него столько энергии — хоть отбавляй. Папа вырос в горах, там его место силы.
Дорога туда невозможно плохая — не всякая машина проедет. Папа держится края ущелья — у меня заходится сердце, я зажмуриваюсь и отворачиваюсь, я давно живу в городе и научилась бояться высоты, но папа не замечает этого, он рулит по самой кромке горного серпантина, и рассказывает, рассказывает.

— Вооон в том разрушенном доме жила Макаранц Рипсиме. Глазливая была женщина, недобрая. Однажды прокляла нашу корову Марал. Марал и так давала не очень много молока, а тут совсем перестала. Нани Магтахинэ поостереглась идти скандалить с Рипсиме, вдруг та порчу похлеще наведёт. Привела нас в хлев, восемь голодных ртов, старшему двенадцать, младшему три. Велела встать полукругом, чтобы корова видела всех.
— Марал джан, вот ты, а вот они. Как решишь — так и будет. Дашь молоко — будут жить. Нет — помрут.
Корова горько замычала — повинилась. Утром дала молока, неожиданно много, почти целое ведро. Нани Магтахинэ налила немного в ковшик, пришла к Рипсиме, плеснула молоком на порог ее дома.
— Ещё раз сглазишь — оно превратится в бельмо на твоем глазу, — крикнула в закрытую дверь.
С того дня мы не боялись Рипсимэ. Она чувствовала это, злилась. Но больше нас не трогала.
— Чудеса, да и только.
— Может было иначе, но я запомнил именно так.
— Не хочешь у своего брата спросить? Он старше, наверное помнит, как всё на самом деле было.
— Не хочу. Пусть будет, как я запомнил. Моё прошлое — мои воспоминания. Его прошлое — его воспоминания.

Знаешь, как осень приходит в горы? Молчанием. Просыпаешься в самую рань — а кругом такая тишина, словно отключили звук. Только ветер шумит в остывшей печной трубе. Лежишь с закрытыми глазами, зарывшись носом в кусачее шерстяное одеяло, и слушаешь молчание гор.
Пробудившись, нани Магтахинэ первым делом проводила рукой по моему лицу. Если нос холодный — накидывала поверх одеяла свою шаль. До сих пор помню запах этой шали.
Осенью она варила кчахаш. Замачивала на ночь кукурузу, фасоль, полбу. Утром сливала воду, заливала свежую. Затапливала жестяную печку, давала ей сначала разогреться, потом немного подостыть. Подбрасывала дрова умеючи, чтобы огонь не горячился, но и не тлел. Ставила кастрюлю на печь. Теперь главное было постоянно помешивать кчахаш, ведь по мере варки он густел, напитывался клейковиной, набухал. Готовился по пять-шесть часов, только к обеду и поспевал. Нани Магтах разольёт кчахаш по глиняным мискам, накрошит сверху солёной капусты, даст каждому по куску хлеба. Ели, словно манну небесную.
— Масла в обед не добавляла? — спрашиваю я.
Папа удивлённо цокает языком.
— Вроде знаешь не понаслышке, что такое голод, и такие безголовые вопросы задаёшь!
Виновато киваю. Знаю, всё знаю. Сглупила, да.

Доезжаем до Ущелья Сов. Оно разделяет горный хребет ровно пополам. У самой высокой скалы сдвоенная макушка — такое впечатление, что над тобой, встопорщившись перьевыми ушками, навис огромный филин. Впадина между ушками озаряется на закате солнечными лучами, переливается обманчивым мерцанием — на сколе глянцевые камни сияют, словно драгоценности. Там, на той драгоценной вышине, бабушка протянула мне горсть летнего червивого снега — посмотри, Наринэ, всюду жизнь.
Рассказываю папе, он слушает, не отрывая взгляда от верхушки скалы. Он никогда не смотрит в глаза, когда говоришь о Тате. Тата — это слишком больно. Она ушла, когда ему было 36. Ему 36, мне 10. Потому о ней мы говорим редко, и так, словно наедине с собой.
Папа дослушивает меня, и, когда умолкаю, произносит куда-то вверх:
— Когда-нибудь мы тоже будем там.

И я представляю, как однажды, взмахнув крылом, улетаю на макушку совиной горы, туда, где меня дожидаются все, кого я так люблю: прапрабабушка Шаракан, прожившая сорок лет с проломленной головой (աշէ, էսիգ թուրքերն են զարգել), архангельская прабабушка Анна, не пережившая раскулачивания, прабабушка Анатолия, похоронившая всех своих сыновей, прадед Арутюн, не доживший до двадцати пяти лет, прадед Василий, ушедший в самый голод, прабабушка Антарам, оставившая сиротами пятерых детей, прабабушка Тамар, полюбившая этих детей, как родных… Дед Андраник, бабушка Анастасия, дед Драстамат, двоюродные бабушки Шушик и Кнарик. Тата.
Когда-нибудь придёт и мой черёд превратиться в воспоминание. А пока я стою на склоне Филин-горы и смотрю вверх. И единственное, о чём прошу — возможности как можно дольше простоять так не одной, а вместе с родителями.

(no subject)

Невестка старой Маро погибла на третий день ливня, когда вконец развезло дороги и деревья намокли так, что не держали ветвей — те висели, поникнув мокрыми листьями, а небесная река всё струилась и изливалась, стирая мир прохладными своими потоками.

Старая Маро словно чувствовала, что случится беда, отговаривала невестку от поездки, хотя накануне сама же испекла большой противень пахлавы — тонкое тесто, воздушная прослойка из взбитых белков с сахаром и грецких орехов, румяная корочка, щедро политая разогретым на водяной бане мёдом с корицей — сватья любит корицу, так пусть её будет вдоволь. Как-никак юбилей, шестьдесят лет, дети решили съездить, порадовать мать, живущую на другом склоне горы Мургуз.

Когда невестка собралась выходить, старая Маро сделала последнюю попытку её остановить — встала в проёме двери, загородила путь, замотала головой — не уезжай, дочка, пожалуйста, послушайся меня, не уезжай.

Всё случилось на краю перевала, когда машина, вынырнув из ливневого потока, оказалась на горной петле, ведущей к Ущелью Сов, невестка сидела сзади, между двумя старшими братьями, придерживала на коленях поднос с пахлавой, на переднем сиденье расположился младший брат, за рулём был сосед — он знал, где притормозить, а где проехать на большой скорости, держась как можно дальше от обочины.
Перед тем как выехать на опасный участок, он предупредил — сейчас рванём, братья подались вперёд, заслонив собой сестру, мотор взвыл, набирая скорость, над перевалом дождило небо, облака спустились до самой земли и запутались в снулых кронах деревьев, пять, четыре, три, два, один, отсчитывал сосед, выруливая к спасительному ущелью.

Никто не слышал звука выстрела, но все разом заметили трещину, неведомо каким образом появившуюся на лобовом стекле, она с такой стремительностью расползалась во все стороны, словно бежала от себя самой, в центре зияла крохотная дырочка — след от пули, младший брат обернулся и сразу заплакал, сестра глядела удивлённо и улыбалась как в детстве, кривенько, левым уголком губ.

Старой Маро было шестьдесят два, когда погибла невестка, оставив крохотных детей, девочку и мальчика. Это была первая смерть, случившаяся на дороге жизни, ведущей из Берда к Ущелью Сов, там теперь днями стоит такая тишина, что слышно, как распускаются горные цветы, а ночами не уснуть от уханья сов, но это сейчас, а тогда они молчали, и ветра не пели, потому что хозяйничала на перевале война.

Старая Маро умерла, когда внуку исполнилось двадцать два, встретила его из армии и на следующий день слегла, ушла накануне Пасхи, тихая и умиротворённая, положили её между сыном и невесткой, сына война забрала сразу, невестку — чуть погодя, наверное, для чего-то это было нужно, чтобы он ушёл первым, а в машине с четырьмя взрослыми мужчинами погибла именно она, в этом, несомненно, кроется неведомый человеческому пониманию божий замысел, думала старая Маро, пытаясь совладать с терзающей душу горечью, с которой она так и не сумела справиться, потому никогда больше не пекла пахлаву — слоёное тесто, взбитые белки с сахаром и грецкими орехами, румяная корочка, щедро политая мёдом с корицей, последняя её пахлава так и осталась на коленях погибшей невестки, другой уже не случилось, да и какая может быть пахлава, когда сердце разрывается от боли.

Колыбельная для Микаэля

Если посмотреть на старый Берд с высоты облаков, кажется — дома намеренно построили таким образом, чтобы они опоясывали спину уходящего далеко вниз ущелья. Дно ущелья грохочет стылой рекой — на днях сошел снежный оползень, взбаламутив ее прозрачные воды, и теперь они бегут вперед себя, задыхаясь от мутной пены, каменной пыли и подгнившей за зиму прошлогодней дровяной трухи.

Если встать на самом краю ущелья и раскинуть в стороны руки, можно почувствовать, как струится сквозь тебя свет: солнце огромное, огненно-шершавое, висит над головой, словно перезрелый персик — на ладони не покатать, шкурка вмиг слезает от прикосновения.

Говорят, когда сто лет назад в Берд пришла саранча, священник тер Анан именно с этого ущелья руководил людьми, которые, меняя направление вод в арыках, вели по каменным улочкам стрекочущие стаи насекомых. Они вывели саранчу за старую крепость, где та, вдоволь поглумившись над виноградниками мелика Левона, улетала прочь, не причинив огородам крестьян вреда. Мелик Левон обижаться на священника не стал — какие могут быть обиды, когда он спас деревню от голодной смерти. Дед мелика сам был из крестьян и с детства привил внукам уважительное отношение к беднякам.
— Рангом ниже — душой чище, — любил повторять он.
Мелик Левон крепко запомнил эти слова.

— Умца-умца-умца, — скачет на одной ноге дурачок Вачо, размахивая свободной рукой. Другой он прижимает к груди футбольный мяч.
Мяч новый, кожаный, красно-белый. Директор спортивного магазина самолично подарил его Вачо. Гантели ещё хотел подарить, но потом передумал — не дай бог покалечится.
Вачо ушёл из спортивного магазина довольный, гулял по Берду, каждому встречному хвастал мячом — видели, видели?
— Умца-умца-умца, — скачет он на одной ноге. Вот уже тридцать лет, как Вачо три года, в каждом городе свой Бенджи Компсон, по-другому не бывает. Каждый город — чья-то Йокнапатофа.

Когда-нибудь я вернусь сюда. Когда-нибудь я вернусь сюда навсегда.
У меня будет свой каменный дом, деревянная веранда, увитая виноградной лозой. Калитка будет запираться на простую щеколду — со временем она заржавеет, но исправно будет впускать во двор всякого, кто, перегнувшись через низкий край частокола, подденет крюк.
Утра мои будут начинаться с крика петухов, полдни сочиться сквозь пальцы медовым зноем, вечера будут прохладны от тумана, неизменно спускающегося с макушки Хали-кара. Ночи мои будут осенены пением сверчков — рури-рури-рури.
— Рури-рури, моему сыночку рури, моему ангелочку рури, — сто лет назад убаюкивала сына прапрабабушка Шаракан.
Рури-рури, будут петь мне её колыбельную сверчки.

Что остаётся кроме запахов-вкусов-цветов, что бережно храня, передают нам матери-прародительницы?
Только колыбельные.
Вначале было слово, и слово это нам напели.


https://soundcloud.com/narine-abgaryan/zulal-ruri

(no subject)

Дорогие друзья.

Некто Александер Ходжаев, козёл и вонючка, украл чудесный рассказ annaanton "Увезу тебя я в тундру" (http://annaanton.livejournal.com/28974.html) и вывесил от своего имени на интернет-ресурсе, откуда тот разошёлся по многим сайтам.
Вот страница козла: http://maxpark.com/user/875461648
Вот сворованный рассказ: http://maxpark.com/community/129/content/527799
А вот, например, ресурс, где читатели восторгаются им: http://nnm.me/blogs/girlfriendHudo/uvezu_tebya_ya_v_tundru_s_yumorom_o_zhizni_v_sssr_1970-h/page1/#comments

Понятно, что за это козлу ничего не будет. Но мне очень обидно за талантливую, прекрасную Анну, рассказы которой есть в обоих составленных мной сборниках.
Потому делаю всё, что могу.
Предупреждаю.
Александер Ходжаев -- сволочь и вор.
Такие вот неприятные дела.

ПС: По горячим следам на странице товарища указали первоисточник.
Спасибо всем, кто стучался и совестил.

Анастасии

Грипповать нехорошо. Столько всего прекрасного пропустила! Оказывается, меня включили в список врагов православия, диких еретиков и пособников иудеев (с).
http://dok-zlo.livejournal.com/1059688.html
Слушайте, ну спасибо вам, что ли. Давно так не веселилась.
Поздравляю каждого, кто попал в этот список. Это чудесно, сестры и братья. Нас, трезвомыслящих, легион. Это радует, безмерно радует. Collapse )

Несколько смешных цитат

Друзья мои, уберите детей от ваших голубых экранов. Потому что под катом – несколько цитат из «Кама-сутры». Кто не просто разглядывал картинки, а читал книгу, под кат не заглядывайте, ничего нового для себя не откроете.

Итак, поехали:
Collapse )

Глаза у рыб полны слезами

Если хочется улыбаться, Вика говорит – словно боженька в мягких тапочках по душе прошёлся. Я знаю, когда это со мной случается. Когда кругом невыносимо морозно, когда я уже забыла пение птиц и вкус одуванчикового вина, и каждый день жадно ловлю солнечные лучи – греют, греют? Не греют.
И боженька, смилостивившись, отправляется на прогулку по моей душе в мягких тапочках, ест сладкую вату, запивает её лимонадом «Буратино», тащит за собой игрушкой-каталкой мои забытые воспоминания. И я, оглохшая и обездвиженная, замкнутая в этих снежных снегах, оттаиваю резззко, сразззу и разззом, и выдыхаю-выпархиваю из себя большим голубым облаком. Ловите, ловите меня…

Там, внизу, в старом сквере ереванского дома камерной музыки, плачет, прижавшись лбом к боку большого каштана девочка. Это я, мне восемнадцать и я оплакиваю свою первую любовь – мальчика, который меня предал… Я его давно уже простила, но чувство жалости за то, что он оказался таким слабым, обречённо пронесла с собой через всю жизнь. Милые, милые мальчики, никогда не выдавайте секретов вашей девочки третьим и четвёртым лицам… Девочка сначала оплачет вас, а потом сделается сильнее. А вам станет очень стыдно, но будет уже поздно.

Весна уходит. Плачут птицы. Глаза у рыб полны слезами.
Мантра Басё, которая вытащила меня тогда. Глупенькая, глупенькая я.

Какая непостижимая штука человеческая память. И как ловко, невидимым жестом, она вытаскивает из своего рукава то или иное воспоминание – забытое, задвинутое на задворки, завёрнутое в хламное небытие… Касанием. Дыханием. Хвойным запахом припорошенной снегом густой еловой лапы…

Что вы делали с еловыми хвоинками в детстве? Ничего? Неужели совсем ничего? Мы делали из них украшения. Выдёргивали еловую иглу, аккуратно проходились зубами по хвостику – он становился мягким, податливым. Втыкали иголку в хвостик – получалось звено. Поддевали его второй хвоинкой, смыкали её в круг… Сплетали целые ожерелья и браслеты.

Кто из девочек не щеголял накладными ресницами из мальвы? Я сегодня вспомнила её запах – сыровато-сладкий, тягучий. И обсыпанные пыльцой тяжёлые, нежно-жёлтые лепестки. Ах, какие мы были прекрасные – мелкие, карапузые, в ресницах из лепестков мальвы и хвойных украшениях на запястьях!

А ещё я сегодня вспомнила руки моей прабабушки – маленькие, смуглые, огрубевшие от бесконечной тяжёлой работы. Она собирала молодую крапиву, перетирала её в ладонях с крупной солью, и кормила нас этой солоновато-сочной кашицей, словно птенцов. Мы разевали рты, а она знай подкладывала новые порции и приговаривала – ешьте, пока крапива молодая и не кусачая. Будете высокие и стройные, и глаза у вас будут зелёные.

Как в воду глядела.


Дыбр ноябрьский

У Василия Алибабаевича новая кличка. Служба Спасения 911.
Он заработал её в честном бою за спасение материнского пальца.
Мать Василия Алибабаевича неуёмная на голову особа. Поэтому ей сначала приспичило развесить бельё, а потом перенести сушилку. Нет чтобы наоборот. Но мы не устилаем наш путь хризантемами, нам чертополох подавай.
В общем, переносила сушилку с влажным бельём, а она возьми да захлопнись складными ножками на фаланге безымянного пальца.
Василий Алибабаевич, подстёгнутым моим белужьим воем, прискакал через секунду.
-Ааааааа,- орала я,- отделииии ножки!
Сын честно пытался отделить, но сушилка была обмотана бельём, не разберёшь где ножки, а где рожки. Наконец, он приблизительно схватился там, где они должны были быть, и со всей силы их СЖАЛ!!!
Collapse )