Category: отношения

Category was added automatically. Read all entries about "отношения".

(no subject)

Что вы не знаете о крапивном дожде? Я расскажу вам всё, что вы о нём не знаете.
Он случается сразу после того, как в низинах сойдёт снег, и продрогшая земля отойдёт от ковкого зимнего холода. Он всегда робок и ненавязчив, крапивный дождь. Приходит он ближе к полудню, когда непроглядный утренний туман рассеивается в марлевую рябь. Ложится живительными каплями, отметая мысли о бренном. Он словно всплывшее в памяти счастливое событие, о котором вы давно забыли. Но вот оно вернулось, это позабытое воспоминание, — и озарило душу тёплым светом.

Именно в тот поределый туман, ловя в ладони крупные и редкие капли крапивного дождя, я и собирала крапиву: вдоль кривенького частокола, в колючем малиннике, за ржавой дождевой бочкой, под старой яблоней, много лет не дающей урожай…
Потом мы с мамой варили крапивный суп, взбивали чесночный соус на мацуне, подрумянивали хлеб, щедро нарезали овечий сыр, разливали по бокалам последнее домашнее вино — густое и вязкое, словно фруктовый взвар. К ночи большими влажными хлопьями повалил снег. Папа запел комитасовский «Крунк» и сквозь снежный полог показался лоскут чистого ночного неба с горстью продрогших звёзд.
Collapse )

(no subject)

Вот, например, Ваноянц Эрминэ. Не девушка, а подарок судьбы. Скромная, вежливая, красивая. К тому же трудолюбивая — хлопочет по хозяйству с утра и до ночи: убирается, готовит, стирает-гладит, за садом-огородом ухаживает. Куда ни глянь — везде у неё образцовый порядок, даже вздорный укроп на грядках по ранжиру растёт: с этого края вполне пригодный в пищу, с того — всякая мелюзга.

Куры у Эрминэ ведут себя, как трепетные дореволюционные гимназистки: ходят чуть ли не под ручку, потупив взор, не шумят, перьями не сорят (к гимназисткам, как вы понимаете, перья никакого отношения не имеют). Несутся исправно, два раза в день — утром и вечером. Яйца все как на подбор хорошенькие, чистенькие, хоть сразу на пасхальный стол подавай. Петух — золотисто-пёстрый красавец, в отличие от других сородичей, глотку бестолково не дерёт, а чуть ли не оперные арии выводит. Исполнив с чувством одну арию, слетает с частокола, чтобы поухаживать за какой-нибудь курочкой, и сразу же возвращается обратно — за следующим проникновенным исполнением.

Гуси-индюшки наблюдают эту картину со смешанным чувством одобрения и зависти — кому-то арии, а кому-то — молчаливая опостылевшая возня. Эрминэ, словно учуяв их настроение, выносит миску с зёрнами кукурузы и кидает им угощение щедрыми горстями, восстанавливая справедливость: если кому-то выпало счастье любить, то у других должна быть возможность хотя бы сыто поесть. Покормив птицу, она стоит на веранде, радуясь ласковому солнечному теплу. Во дворе, подхваченные дыханием ветра, раздуваются в паруса крахмальные пододеяльники-наволочки. В прохладном погребе, в специальных бурдюках, дозревает козий сыр — остро-солоноватый, во вкраплениях листочков горного тимьяна. В деревянной квашне доходит опара — сегодня пятница, добрый день, чтобы затеять хлеб. Скоро Эрминэ затопит печь, замесит тесто. К вечеру мир наполнится ароматом свежего домашнего хлеба. Она выставит благословенные караваи на просушку — чтобы ушёл жар, потом уберёт их в большой ларь. Ест Эрминэ мало, если бы не Варужан, хлеба хватало бы надолго. А так приходится каждую неделю печь.

Вот, например, Парсеганц Варужан. Если посмотреть на его хозяйство с какого-нибудь, положим, кудрявого облака, можно подумать, что это и не хозяйство вовсе, а вырытый под строительство дома котлован. Кругом беспорядок и развал: частокол лежит на боку, с крыши осыпается черепица, в каменной печи третий год живёт сварливая и жутко глазливая сорока — если она заведёт свой стрекот, непогоды не миновать. В погребе мирно соседствуют насквозь проросшая прошлогодняя картошка и многодетное паучье семейство. В огороде колосятся сорняки. Груша дюшес, единственное упорно плодоносящее дерево в саду, выродилась в терпкую лесную мелочь — теперь она пригодна только для самогона, притом самого неуважаемого, снисходительно называемого в народе «калошевкой». Куры носят такие лица, что боишься подойти — они если не выклюют печень, то покалечат её точно. Петух смахивает на злого чернявого пирата, орёт целый день с крыши сарая, наоравшись вдоволь, кидается коршуном вниз и давай шумно любить свой гарем. Гуси-индюшки наблюдают эту картину со смешанным чувством одобрения и зависти — кому-то витиеватые утехи, а кому-то — опостылевшая мимолётная возня.
Варужан птичьи трагедии игнорирует — высматривает Эрминэ.
— Эрмо, а Эрмо!
Не оборачиваясь, она бросает на ходу:
— Не начинай опять!
Он перешагивает через опрокинутый частокол, направляется вразвалочку к ней.
— Замуж за меня пойдёшь?
— Я с ума ещё не сошла!
Он отламывает от свежевыпеченного хлеба хрустящую горбушку. Она выносит на подносе сыр, отварное холодное мясо, аджику. Он жуёт, шумно выдыхая — остро!
— Вкусно? — любопытствует она.
— Спрашиваешь!
— Ешь и уходи. У меня дел невпроворот.
— Завтра свататься к тебе приду. Не забудь надеть нарядное исподнее.
— Варужан!!!
— Аджан!*
— Захрмар** тебе, бесстыдник, а не аджан!
— Если забор подниму, замуж за меня пойдёшь?
— Поднимешь, как же! Пятый день на боку лежит.
Он до вечера возится с частоколом, она каждый раз, проходя мимо, фыркает.
— Всё равно замуж не пойду!
— Да кто тебя спрашивать будет!
— Украдёшь что ли?
— Зачем украду? Сама напросишься!
— Ага, держи карман шире.
— Эрмо, а Эрмо.
— Цав у дард!***
— Умираю с тебя!

С того края забора выводит оперные рулады золотистый петух. С крыши чердака дерёт глотку чернявый. Куры несутся, как подорванные. Сорока великодушно молчит — значит завтра снова будет погожий день. Гуси-индюшки настороженно притихли, наблюдая необъяснимую и прекрасную человеческую любовь.
В углу сорочьей печи лежит целое богатство: блескучие фантики, ленточка серебристого серпантина, сломанная серёжка, часы без ремешка, две чайные ложки, осколок бутылки, погремушка, старенькое обручальное кольцо. Если отмыть его от копоти и грязи, можно прочитать почти стёртую гравировку: «Моей Эрминэ». Прабабушка Варужана потеряла это кольцо, когда полоскала в реке бельё. Сорока спустя век нашла и припрятала. Лежит кольцо в куче ненужного хлама, ждёт своего часа. Однажды Эрминэ поставит перед непутёвым женихом условие — хочешь жениться, приведи в порядок хотя бы печь. Варужан побухтит, но за дело возьмётся. Сороку потом с почестями переселят на чердак. Кольцо Варужан будет на мизинце носить: в память о прабабушке и в знак любви к жене.

Вот, например, жизнь. Такая, какой мы хотели бы её видеть. Такая, какой она должна быть. Пусть будет, эли. Пусть.
.
*Аджан — аюшки
**Захрмар — змеиный яд
*** Цав у дард — боль и горе.

(no subject)

Ева у нас до мозга костей городская девочка: короткие юбки, резковатые духи, наушники, рэп. Нутелла на завтрак, обед и ужин. Рюкзачок со значками, браслеты и прочие фенечки. Наблюдаешь за ней — как она двигается, как поправляет прядь волос, как улыбается — и таешь от восторга, нежности и любви. Неужели, неужели бывает такая красота!
Мальчики при виде Евы теряют дар речи. Набравшись смелости, подходят знакомиться. Она фыркает: достали! Ещё бы не достали, когда по улице идёт такая красавица — тоненькая, высокая, нежная. Не твоя.

Вот уже полгода, как у Евы первая любовь — бердский хипстер Мамикон. Уехала погостить к бабушке с дедушкой, врубила в наушниках рэп, надела шорты и армейские ботинки, вышла прогуляться. А там он: неотёсанный, в жёваной футболке, солома в волосах. И выражение лица такое, словно он им вражеские пули отражает. В свободное от школьных занятий время.
— Приехала что ли? — поинтересовался как бы между делом Мамикон, не меняя гламурного выражения лица.
— Ты бы хоть мусор из волос вычесал, — снизошла до ответа Ева и пошла складывать штабелями неискушённый городской красотой бердский молодняк.
— Тебя забыли спросить! — раздалось ей в спину.

Первая любовь в Берде случалась при двух условиях: или повздорили, или покалечили друг друга. Мне например влюблённый мальчик сломал нос. За это моя сестра погнула ему всё, что гнулось и не гнулось. Мальчик выжил, а я на веки вечные осталась с горбинкой на и без того немаленьком носу. Такой вот пожизненный привет от первого кавалера сердца.
За последние тридцать лет в Берд пришла цивилизация. Вместе с интернетом и контейнерами для раздельного мусора она ввела коррективы в отношения молодых людей. Теперь никто никому булыжником профиль не рихтует. Обходятся малым: обозвал, огрызнулся, наподдал. Максимум — запулил вслед гнилым баклажаном. Разве это любовь? Так, ерунда. Что поделаешь, глобализация, суфражистки, борьба за женские права. Негде бердскому мужику развернуться.

Томимый в тисках современных реалий влюблённый Мамикон, чтобы как-то спустить пар, гонял по двору мелкотравчатых собратьев: этого за лимонадом пошлёт, тому велит за роликами метнуться, одна нога там, другая тут, а то знаешь. Старшие друзья, гогоча, косились то на него, то на наш балкон. Ева слушала рэп, читала «Маленького лорда» и ела виноград, закинув свои длиннющие ноги на перила. Мамикон страдал от такой неприкрытой и наглой красоты и гонял дворовую мелочь с удвоенной силой.
Спустя три недели, когда стало совсем невмоготу, он прислал гонца.
— У Мамикона разговор к тебе, — доложился гонец. — Только он велел, чтобы ты те короткие шорты не надевала.
Ева надела шорты, спустилась во двор. Встала напортив Мамикона, сложила на груди руки.
Мамикон угрюмо молчал.
— Мужик ты или кто! — зашипела из кустов братва.
Мамикон лениво зевнул, наконец взглянул на Еву. Глаза у него васильковые, в фиолетовую крапушку. Сам рыжий, веснушек на лице столько, словно полный подсолнух семечек насыпали.
«Дурак дураком», — с нежностью подумала Ева.
— В общем, буду краток. Я тебя люблю! — буркнул Мамикон, и с чувством исполненного долга ушёл в кусты — домучивать мелюзгу.

Ева уехала на следующий день, оставив ему свой номер телефона.
Трогательно переписываются:
«Сегодня зажарили кролика, потом поплавали в водоёме, Гарик чуть не утоп, еле вытащили», — рапортует Берд.
«Сходили с мамой на рэп-концерт. Было душно, но клёво», — отчитывается Ереван.

«Это ты для меня выложила ролик?» — умиляется Берд.
«Почему для тебя?»
«"Hi boy" — это же мне?»
«Ещё чего!»
«Дмбла». (Балбеска)
«От дмбо слышу. Вообще-то там boys, а не boy».

«У Ваника хомяк сдох. Кажется — опилок переел», — благой вестью даёт о себе знать Берд.
«Похоронили?» — волнуется Ереван.
«Ну… как бы да».
«В смысле "как бы да"»?
«Его собака Ваника утащила».
«И???»
«И... и похоронила!»

Любовь — это не только когда тебя ласково дмблой обзывают. А когда, находясь за тридевять земель, оберегают от потрясений, привирая про несостоявшиеся хомячьи похороны. По-бердски коряво и неумело, но оберегают.

(no subject)

Когда нашей Каринке было лет десять, она изводила вредных бердских мальчиков всеми возможными способами, как то: прижигала их карбидом, натирала стекловатой, снимала с забора метким выстрелом из рогатки и топила в котловане. Тех мальчиков, которые отличались лояльным отношением к девочкам, она щадила: приветствовала тумаком или подзатыльником, а ловкой подсечкой с последующим удушающим приёмом выражала снисходительное, но всё-таки одобрение.
К нашей квартире никогда не зарастала народная тропа, проторенная возмущёнными родителями покалеченных мальчиков.
— Жена, помнишь, как я переживал, что она родилась девочкой? — выпроводив очередного возмущённого родителя, однажды спросил шёпотом папа.
— Если неделю беспробудного пьянства в кругу сердобольных друзей-собутыльников можно назвать переживанием — то я этого естественно не забыла! — не преминула съязвить мама.
— Женщина, выключи на пять минут бензопилу! Так вот, признаюсь тебе как на духу: я ошибался. Нам крупно повезло, что она родилась девочкой. Потому что если бы она родилась мальчиком, через тридцать лет сидела бы по пятому кругу в тюрьме, а я бы всему Союзу алименты платил!

В детстве у моей сестры была большая мечта: купить мотоцикл и уехать в Америку. Мотоцикл она не купила, но в Америку уехала. За полгода жизни на другом континенте она успела многое: отремонтировала и привела в порядок дом, оборудовала на чердаке мастерскую, купила машину, договорилась о поставке шёлка из Китая в Омаху, чтобы расписывать платки. Наладила контакт с местной диаспорой — армянской и вообще советской. Подружилась с Эгине — известным кулинарным блогером и мамой пятерых чудесных детей. Прислала ей в подарок фартук собственной работы. Эгине испекла в этом фартуке багардж и вывесила видео на своей странице.
К чему это я? А к тому, что хорошо, что Каринка родилась девочкой. И папе не надо разоряться на алименты всему бывшему Союзу, и Америке повезло — кому помешают умные, образованные, смекалистые, трудолюбивые женщины? И не надо их упрекать в том, что они в детстве мальчиков карбидом калечили и навозными бомбами гасили. Не задирай девочек и живи спокойно. Ну, или относительно спокойно.


маски

(no subject)

Сдала рукопись "Людей", слова закончились, а до новых слов надо дожить. Поэтому занимаюсь разным полезным – разбираю завалы бумаг.
Вот вам две фотографии: Collapse )
маски

Женщины моего мужа

Вот говорят – противоположности притягиваются. Высоким мужчинам нравятся маленькие женщины и наоборот.
У меня, например, всегда было так. Мало того, что все подруги Дюймовочки, так ещё парни у них высоченные, выше меня ростом. Зато мои ухажёры всегда заканчивались в лучшем случае там, где у меня начиналась грудная клетка. Буквально где-то в районе солнечного сплетения они и предпочитали закругляться.

Со временем я смирилась со своей судьбой. Поэтому когда познакомилась с будущим мужем, внимания на него обращать не стала. Высокий – под два метра, да ещё и спортивный. Сразу видно, что не моё. Вот если бы метр пятьдесят, кружевное жабо и нотная папка под мышкой – тогда да, сопротивление бесполезно. Все побитые молью молодые люди мои. А тут прямо Аполлон. С лицом Довлатова. Эх.Collapse )
любовники

О мужчинах

Девочки, а давайте поговорим о любимом мужском типаже. Мне сегодня можно, я закончила разгребать авгиевы конюшни в квартире и заслужила немного счастья в виде беззаботного девичьего трёпа.
Итак, любимый мужчин.
Помнится, древние викинги считали, что мужчин должен быть свиреп, вонюч и немногословен. Слава богу, я не древний викинг. Поэтому требования к мужчине у меня не такие зубодробительные.
По мне он должен быть умён и ироничен.
И обязательно лысый. Люблю лысых.
И желательно, чтобы в анамнезе блондин.
Типа вот (жук не считается):

Marlon Brando

Или вот:

Jason Statham

Правда не знаю, умён и ироничен ли Статхем. Очень надеюсь, что да.

А у вас чивой?

ПС: Молли tandem_bike поправляет цитату. На самом деле мужчин должен быть "могуч, вонюч и волосат". Хехе.

ППС: А вот ещё! paraskevaya напомнила о мужских именах. Есть ограничения? Я, например, неровно дышу к имени Акакий. Просто спать не могу, когда представляю, что моего мужчину могли бы так звать!!!)))

ПППС: В общем, конечный вариант подсказал hharms: мужчина должен быть свиреп, вонюч и волосат. Какая прелесть!!!
ангелы Наиры

О милосердии




Золотом и серебром, тёмными разводами по палевому и шёлковому. Персиковому и абрикосовому. Глиняно-охровому.

-Марья Дмитриевна, Марья Дмитриевна,- ноет однотонно, кривит рот. Ходит тяжело, крупным, неряшливым шагом, подволакивает ногу. Обувь большая, разношенная, левая пятка иногда выскакивает наружу. Она останавливается, двигает раздражённо ступнёй, натягивает туфлю. И снова заводит протяжное: «Марья Дмитриевна, Марья Дмитриевна».
Прохожие шарахаются, стекленеют глазами. Оборачиваются, смотрят вслед. Она чувствует их взгляды, хмурится. На лице, чуть ниже левой скулы – большая, почти в полщеки, родинка. Страшное, бурое, покрытое густым волосом пятно.

Кремовым по оливковому, и по самому краю – латунным, в коричный узор. Ванильным ароматом, фиалковой, отливающей глицинией, пыльцой.

Губа безобразная, чёрная. Свисает почти до подбородка, открывая прокуренные жёлтые зубы. Она водит ей, пытаясь закрыть рот. Та нехотя поддаётся, потом свисает вновь, обнажая тёмные стыки между зубами.
Сзади, там, где мешком мотаются растянутые брюки – большое мокрое пятно. Оно растекается вниз по ногам, хлюпает зловонной жижей в туфлях.

В день её рождения шёл грибной дождь. Тёплый, солнечный, настоящий. И на небе светились сразу две радуги – большая и ещё больше. И горизонт был такой… ммм… расслоенный – полоса лазурного, полоса сливового, полоса василькового.


Волосы, на удивление густые, живые, с редкой проседью, стянуты на затылке аптечной резинкой. Шея короткая, толстая, с дряблым вторым подбородком. Руки полные и рыхлые, в паутинке мелких морщин.
Сумка изношенная – вся. Облупленные углы, ободранное днище, грязные, обтрёпанные ручки. Какая-то кипа перевязанных бечёвкой бумаг – справки, счета, квитанции почтовых переводов, копии документов – линялые, оборванные, засаленные. Футляр для очков, пустые упаковки таблеток, ручка. Скомканный носовой платок.
-Марья Дмитриевна, Марья Дмитриевна!

Она умела смеяться тихим ласковым голосом. Хотелось сгрести её в объятия и не отпускать. Чтобы сидела, свернувшись клубочком, и дышала в ключицу. Родная, родная.

Где-то там, далеко, остались все – никчемные мужья, жаркие любовники. Замелькавшиеся ночи, беспробудные дни.
Иногда всплывает в памяти женское лицо – глаза, поутру серые, а вечерами уходящие в густую синь.
Мальчик – длинные локоны цвета льна, розовые щёчки.
Обёрнутая чёрной шёлковой лентой большая фотография на стене – чья?
И кто-то ещё – тёмный, гадкий, с высоко занесённой грубой пятернёй. Она останавливается, пытается вспомнить... Нет, не вспомнит.
-Марья Дмитриевна, Марья Дмитриевна!

Нежным янтарным по матово-белому, и яблочным зелёным – на излёте – там, куда она однажды придёт. Чтобы обняли, прижали к груди, умыли тело, омыли душу. Уложили отдыхать на двойную радугу.
Как же долго мы вас, Марья Дмитриевна, ждали. Как хорошо, что вы к нам, наконец, пришли!






Автор картинки – Dariusz Klimczak

Мелкосестринское

В детстве у нашей Сонечки была эксклюзивная кличка «товарная вошка». В отличие от остальных наших девочек, она была мелким ребёнком, этакая кнопка – шустрая, смешливая, болтливая. Природа, большая шутница, компенсировала ей маленький рост хорошо поставленным мужским басом. Если сестра брала трубку, то на своё «алло» всегда слышала: «Здравствуй, Юрик».

Автором забавной клички стал папа. Почему товарная вошка, потому что Сонечка очень любила отовариваться. Очереди ей были нипочём – стояла до победного. Прибежит с улицы, вся из себя деловая, пап, говорит, дай денег, в магазине водку получили, возьму ящик.
Папе только и оставалось, что руками разводить.
Collapse )