Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

(no subject)

Они ведь знали — и Спартак, и Фригия, что он не вернётся с боя. Она умоляла его остаться, но смирилась с его решением. Она обнимала его и целовала, и плакала у него на груди, а к утру проводила, и он ушёл — чтобы не возвращаться. Она его не окликнула, он не обернулся.
Адажио Спартака и Фригии — история любви жертвенной, бескорыстной, самоотверженной, и потому вечной.
Оно звучит сегодняшней Арменией. Тем безумным временем, в котором оказалась моя страна, израненная и обессиленная, раздираемая противостоянием политических кланов — разных, но одинаково отвратительных и бесчеловечных.
Оно вплетается пьетой в скорбное многоголосие матерей и жён, проводивших на войну своих сыновей и мужей, и не дождавшихся их.
Оно разливается болью целого народа, обманутого и преданного, в едином порыве попытавшегося спасти катящуюся в пропасть страну — и проигравшего.
Арам Ильич Хачатурян знал всё наперёд, потому оставил нам адажио Спартака и Фригии. Чтобы в минуты отчаяния мы вспомнили о любви. Чтоб не сомневались: за горьким разочарованием и болью обязательно наступит надежда. Чтоб не забывали: каждая погибшая жизнь возродится новыми двумя — если не опускать рук. Чтоб верили только себе и в себя. И чтоб не боялись — ведь отринуть страх не так уж и сложно, главное не отводить глаза.
Безумству храбрых, бескорыстных, преданных и честных — поёт адажио Спартака и Фригии.

https://www.youtube.com/watch?v=6fHSZKzDam0

(no subject)

Тавушская зима рисует грифельным карандашом наброски: промозглый туман, инейные завитки на шушабандах, хмурый перевал, молчание птиц. Дым дровяных печей тянется тонкими струями ввысь, прокладывая дорогу к небесам. Ущелье Сов засыпало снегом по самые совиные ушки — не пройти не проехать. Тихо. Тихо.

Дед Григор обмотался кусачим шарфом, точь-в-точь как в детстве, когда мама кутала его перед выходом во двор. Ступает медленно, опираясь на палку, вертит шеей, будто кого-то высматривает.
Разухабисто кричит петух.
«Захрмар», — беззлобно огрызается дед Григор.
Лает собака. Естественно, и ей прилетает. Захрмара никогда много не бывает.
Протяжно скрипнув, распахивается калитка.
— Дед Григор, вы зачем на такой мороз вышли?
— Болел, выздоровел. Вышел посмотреть что да как.
— Выпили бы хоть самогонки, сил бы прибавило.
— Да вот выпил, потому и смог выйти.

У Завоянц Меланьи праздник — из города приехали её дочери. Меланья на радостях накрыла стол, запекла индейку — с айвой, с черносливом, с сушёным кизилом. Перед тем, как подрумянить, полила свежевыжатым гранатовым соком. Из напитков выставила тутовку и вишнёвую наливку, которую берегла как зеницу ока — урожая вишни в этом году не случилось, потому наливки кот наплакал. Дочери, перебивая друг друга, рассказывали новости. И вдруг младшая заговорила о своей пенсии. Разомлевшая от обильной еды и общения Меланья встрепенулась, обвела дочерей изумлённым взглядом:
— Вы что, уже пенсионерки?
В августе Меланье исполнилось 82.

Старшая сестра Меланьи, Варсик, преставилась весной, в возрасте 87 лет. Умирала, велела детям: «Проследите, чтобы ваш отец меня на прощание не поцеловал. Не хватало только перед соседями опозориться».
Дети обещали.
Варсик прожила с мужем долгую и неровную жизнь. Счастья было много, но и горя — тоже. Он любил подшутить над ней: она уснёт с открытым ртом, он туда сигарету положит. Она проснётся, устроит ему скандал, а он только посмеивается.
Что мы знаем о любви? О старике, вопреки традициям гор навзрыд оплакивающем свою жену и целующем её на глазах у посторонних? О детях, давшим слово матери и не сдержавшим его?
Что мы знаем о любви?!

Тавушская зима присыпала снегом рыжую мушмулу. Обмёрзнет-оттает, и можно будет её есть, сплёвывая на ладонь крохотные косточки. Более бестолковой ягоды мир не видывал: кислая, рыхлая, почти безвкусная, и вот надо же — люблю, ем.
На заднем дворе самозабвенно поёт клёст: «Пик-кола, пик-кола!» Напевшись, умолкает.
И всё снова погружается в дрёму.
Тихо-тихо. Будто бог решил заново сотворить мир и наполнил его покоем.

(no subject)

Вы когда-нибудь задумывались над тем, что берут с собой люди, вынужденные покидать свои дома? 
Тётя моей подруги Тины Баркалая, уезжая из Сухуми, взяла с собой два десятка яиц. В блокадном городе было сложно достать еду, потому единственной мыслью бедной женщины было забрать куриные яйца. Паспорт, кстати, она не взяла.

Мама другой моей подруги, уходя из Шуши, сняла со стены портрет деда. Он умер до её рождения, она его не застала. Но портрет забрала.

Совсем недавно мы развозили продукты нашим беженцам. Из одного дома к нам вышла заспанная девушка с тяжёлым узлом наспех заколотых волос, в простом платье и в атласных нарядных туфельках, диссонирующих со всем её обликом. «В этих туфлях я должна была выйти замуж», — призналась она. И расплакалась.
Получилось, как в том известном рассказе: «For sale, baby shoes, never worn».
Чем меньше слов, тем больше боли.

Год прошедший стал годом волхвов, приносящих дары. Сначала эти дары предназначались врачам. Когда наш Фонд "Созидание" объявил сбор денег, первый перевод прилетел в Москву из охваченной ужасом и болью Ломбардии, и мы плакали, потому что понимали, что нет ничего важнее милосердия и любви.

Потом случилась война на моей родине и миллион волхвов пришли к нам, и положили миллион даров к нашим ногам, и мы плакали, ощущая целительное прикосновение их ладоней к нашим поникшим плечам. Спасибо вам.

С Рождеством, друзья, апостольским и православным.
Небеса говорят с нами языком бескорыстных дел, языком наших мудрых предков: «Делай добро, бросай в воду — добром к тебе вернётся». Протяните руку помощи, и её обязательно коснётся луч Вифлеемской звезды. И тогда, «взгляд подняв свой к небесам, ты вдруг почувствуешь, что сам — чистосердечный дар».

(no subject)

Москва. 5.35 утра. В пустом, освещённом неоновыми фонарями сквере кто-то раскачивается на качелях. Мощно, судорожно, взахлёб.
С моего семнадцатого этажа не разглядеть — мужчина или женщина.
Пусть мужчина.
Я его понимаю — сама разучилась спать. Легла в час, проснулась в два, проворочалась, уснула, потом проснулась в четыре.
И всё.

Заварила кофе, подсушила хлеб в тостере, нарезала сыр. Привычный мой завтрак, от которого я не готова отказываться. Если вдруг случится сбой в матрице и за хлеб-сыр-кофе будет полагаться смертная казнь, меня каждый день будут отправлять на эшафот. Бесконечный такой день сурка: утром завтрак, днём казнь, вечером — покупка у контрабандистов запрещённых продуктов. И снова утро, и я — с мятым лицом Билла Мюррея с маниакальным упорством завариваю кофе, подсушиваю хлеб, нарезаю сыр.
Такой вот круговорот ослиного упрямства в природе.

Кстати, до чего же мощным артистом стал Билл Мюррей! Какой он прекрасный в «Сломанных цветах» Джармуша. Или у Холоденко в «Что знает Оливия». Или в «Трудностях перевода» Софии Копполы.
Счастливы люди, которым идёт возраст. Счастливы люди, которым зрелость дарит новый шанс.

Съела бутерброд, допила кофе. Выглянула в окно. В сквере уже появились дворники. Шебаршили лопатами, соскабливали лёд с дорожек. Опасливо озирались на мужчину. Тот раскачивался так, будто поставил перед собой цель развалить качели.
Может он тоже проиграл войну?

Я разучилась спать в сентябре, когда началась война. Потом война закончилась, а моя бессонница — нет.
Убиваю ночное время как могу. Пишу, перечитываю то, что любила раньше.
Не смогла, к моему расстройству, осилить «Триумфальную арку».
Каждой книге своё время.
Зато на всю жизнь запомнила ошеломительно прекрасное из «Трёх товарищей»: «Небо было жёлтым, как латунь».
Небо. Было. Жёлтым. Как. Латунь.

В сквере ничего не изменилось: дворники, снег, мужчина. Может это Олег Даль раскачивается на качелях, подумала я. Проводит свой последний отпуск в январе. Решила заварить вторую чашку кофе, но вместо этого натянула на пижаму куртку и влезла в ботинки. Пойду посмотрю, может помощь нужна человеку.

Олег Даль оказался круглощёкой девушкой. Сильно заплаканной: узкие щёлочки глаз, вспухшие нос и губы. Всё ясно: поругалась с парнем, ушла в чём была в морозную ночь, раскачивается назло своим придаткам на холодном ветру.
Что бы такое ей сказать, чтобы слезла и пошла домой?
— А у меня бессонница, — сообщила я. И посмотрела со значением.
— Знаю, — отрезала девушка и шмыгнула носом.
Дворники ошалело смотрели на нас.
— Что-то случилось? — наконец решилась я.
Девушка притормозила, слезла с качелей. Вытащила из кармана маску, утёрла лицо.
— А и х.й с ним. Пойду домой.
И пошла.

Я подумала немного и уселась на качели.
Дворники крякнули.
— Я недолго, — обещала я.
— Да хоть всю жизнь! — в один голос разрешили они.
— Минут пять и всё, больше не продержусь. У меня слабая вестибулярка.
Первый дворник принялся расчищать дорожки.
Второй какое-то время наблюдал за мной, потом, пожелав хорошего дня, тоже вернулся к работе.
Москва, 3 января, 6.30 утра. В куполе чернёного неба отражаются неоновые огни.
Раз-два-три-четыре-пять, раз-два-три-четыре-пять.
Не пойду никого искать.

Рецепт семейного счастья на могильной плите

Шушан прожила огромную, длиною в вечность, жизнь.
На вопрос о возрасте отвечала всегда одинаково: «Родилась в последний год правления Александра II, вот и считайте».
Люди считали. Изумлялись, переспрашивали, получив утвердительный ответ, разводили руками. Шушан выглядела от силы на семьдесят лет, а по расчётам получались все девяносто пять.

В разделе «о родившихся» метрической церковной книги она значилась вслед за своим братом-близнецом — мальчиков всегда записывали в первый черёд. Через полгода запись о брате появилась в разделе об умерших, а Шушан, единственная из новорожденных пережившая вспышку кори, осталась жить.
Три раза, что для армянской женщины неслыханная дерзость, выходила замуж. Первый муж утонул, едва они справили месяц свадьбы. Шушан от него не забеременела. «Да и как забеременеть, если мне было четырнадцать, ему — шестнадцать. Сами толком ещё не разобрались, что да как», — со смущённым смехом говорила она. Полюбить его не успела, возненавидеть — тоже. Потому отпустила с лёгкостью и вспоминала редко, когда только спрашивали.
Collapse )

(no subject)

Скачала график прогулок. Вот и настал час моего триумфа. Выйду 2 июня с петухами и вернусь затемно. Исхожу все окрестности в радиусе 2км, потуплю во все кусты, обниму каждую берёзку, повешусь на каждой осинке. Передвигаться буду, судя по прогнозу погоды, вплавь. Вы легко вычислите меня по отросшим до локтей корням и вытаращенным глазам — это потому что единственные джинсы, в которые я влезла, будут давить на мозг. Или на его отсутствие.
Подруга крутит пальцем у виска. Она, в отличие от меня, провела самоизоляцию, умело петляя по дворам и включая при виде полицейского патруля режим невидимости. Я, к сожалению, так не умею. Преступник из меня бедовый. Если в Москве за сутки будет выписано всего два штрафа за нарушение режима самоизоляции, не сомневайтесь, что оба выпишут мне.
Потому единственный демарш, на который я решалась — выносить в три приёма раздельный мусор. Между вторым и третьим заходом, злостно увеличивая маршрут, заглядывала в аптеку — купить пипетку (самое дешёвое, что было в ассортименте). Провизор после восьмой пипетки махнула рукой — вы можете просто так к нам заглядывать, не обязательно что-либо покупать.
Теперь у меня целый букет пипеток, могу подарить, если кому-то надо. Обращайтесь 2, 6, 8, 10, 12 и 14 июня с 9.00 до 21.00.

Collapse )

Алине

Она будет совсем маленькой, когда узнает о страсти. Заметит с веранды, как, опасливо озираясь по сторонам, пробирается на чердак соседского дома какой-то юноша. Она последует за ним — смутно догадываясь, что увидит запретное. Когда глаза привыкнут к темноте, различит молодую невестку, свадьбу с которой сосед отгулял месяц назад. Невестка будет стягивать через голову платье, путаясь в подоле, а юноша — покрывать ее лицо через ткань нетерпеливыми поцелуями.
Потрясение будет столь велико, что она разрыдается — от невозможности вместить в себе увиденное. Юноша скроется, а молодая невестка обнимет ее и станет умолять не рассказывать никому. Она же будет плакать и ощущать всем телом биение её сердца.
Никому об увиденном она не проговорится. Спустя неделю молодая невестка сбежит с возлюбленным, опозорив свою семью. Её братья настигнут их в Иджеване. Его убьют, она скроется. Родные о ней никогда больше не услышат.

Она будет совсем юной, когда узнает о беспросветности. Умрет старенькая прабабушка. Семья лишь к полудню спохватится, сообразив, что она не выходила из комнаты.
Усопшую после долгих препирательств положат в гроб голой, даже исподнее пожалеют — найдется кому доносить. Накинут на иссушенное тело драную простынь. На кладбище, когда могильщики накроют гроб крышкой, старшая тётка одним махом выдернет эту простынь и только потом подаст знак — заколачивайте.
Хоронить будут в моросящий ледяной дождь.

В шестнадцать она узнает о безысходности. Её выдадут замуж за вдовца с двумя детьми. После первой ночи она вынесет испачканное постельное бельё в гостиную, оставит на видном месте, а сама побежит на реку — топиться. Её вернут с полдороги, пристыдят, заругают. Она будет плакать и проситься домой. Потом смирится со своей участью. Родит троих детей. Мужа полюбить так и не сумеет, он этого ей не простит. Станет в отместку унижать грязными словами, поднимать на неё руку. Она будет плакать — скорей от обиды, чем от боли.

К сорока пяти годам она узнает об одиночестве. Дети, выросши, улетят из дому, осядут в других странах. Изредка от них станут приходить весточки — куцые письма с фотографиями. Она будет складывать их в круглую коробочку из-под печенья, чтобы вечером, освободившись от дел, подробно разглядывать, радуясь тому, как хорошо устроилась дочь в Сан-Диего, и какой отличный дом построил себе сын в Мальмё. Вся её жизнь теперь будет в этих фотографиях.

Умрёт она во сне, и муж не сразу хватится её — последние годы они почти не общались, и жили, хоть и под одной крышей, но врозь. На похороны слетятся все дети. Младшая внучка откроет коробку из-под печенья, примется перебирать фотографии. На самом дне обнаружится чёрно-белая мятая карточка почти полувековой давности: тоненькая девочка в простом ситцевом платье, бездонные глаза, стыдливо прикушенная нижняя губа, непокорные волосы заплетены в косичку.
— Посмотрите какая красивая! — сунется она к взрослым.
Но её оттеснят — не до тебя, Энни!
Похоронят её в моросящий ледяной дождь.
И дни потекут своим чередом, и мир не остановится. Никто за всю её недолгую жизнь не откроет ей глаза на то, какая она удивительная красавица. Она же об этом никогда не догадается.

(no subject)

— А ещё, Наринэюриковна, я хочу пожаловаться тебе на свои весы! — возмущается подруга.
Некоторые люди до сих пор не теряют надежды. Взвешиваются, не поверив глазам — ходят по квартире, выискивая идеально ровный клочок пола, чтобы электронные весы не врали.
Я своим сразу поверила. Потому заперла в шкафу. И налепила пирожков — с картошкой, мясом и яйцом.
Как утверждает дочь моей знакомой — выйти из самоизоляции смогут те, кому удастся протиснуться в дверь. Так как мне это не грозит, затеяла назавтра кебабы. В духовке, ну да ладно. Заказала баранины, курдюка кусочек, ялтинского лука, много зелени, лаваш. Повторю подвиг героев фильма Марко Феррери «Большая жратва», умру от переедания. Зато с кебабом в зубах.
Collapse )

(no subject)

— Кто же знал, что в карантин мы окончательно сбрендим?! — восклицает подруга.
Вчера ей приснился сон. Эротический. Она оказалась в душе с высоким красивым иностранцем (предположительно англичанином). На недвусмысленные поползновения ответила решительным «я не готова», грохнула дверью и была такова.
— Нормально? Значит я, взрослая пятидесятилетняя баба, пришла в гости к мужику, забралась в его душевую кабину, а когда он попытался перейти к решительным действиям — заявила, что не готова?! Какого чёрта я тогда вообще к нему пришла? — возмущается мне в скайп подруга.
Май, на улице теплынь — почти двадцать градусов. Подруга в шапке — не хочет, чтоб я видела отросших корней и седины. Мне не до её отросших корней — глаз отсвечивает огромным фингалом. В Москве до того очистился воздух, что проснулись первобытные комары. Одна такая гнида, просочившись сквозь противомоскитные заслоны, надругалась над моим веком. И теперь оно элегантно отливает фиолетовым, чешется и слезится.
Сидим две такие неподражаемые королевны, одна — седая динамо в шапке, вторая — жертва комариного абьюза, и спасаем красотой мир.

Collapse )

(no subject)

У самоизоляции свои плюсы. Есть над чем подумать. О родных, друзьях, знакомых. ГБУ «Жилищник», дерущем несусветные деньги не пойми за что. Соседях сверху. Удивительные люди. Хотя бы раз в неделю отец семейства врывается в спальню сына с ором: «Вставайбля!» Далее начинается возня, видимо он стаскивает отпрыска с кровати, тот сопротивляется и хамит подростковым ломающимся голосом. Я лежу с вытаращенными глазами, унимаю сердцебиение. Придумываю разные способы, как можно его (отца) прищучить. Голыми руками такого не возьмёшь, мужик он крупный, мускулистый. Таскает на груди крест в натуральную величину. Надысь столкнулись в лифте, пёр домой полтуши свиньи. Хотелось высказать претензию, но смалодушничала. Натянула маску на солнечные очки, запотела стеклами. Все семнадцать этажей смотрел на меня, не мигая. На моё «до свидания» ответил бодрым «все там будем». Сволочь. Одна радость — можно о нём написать. Остаётся надеяться, что он меня не читает. Не хотелось бы узнавать, что в его понимании означает забанить.
Collapse )