Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

(no subject)

Июнь 98-го выдался не по-московски жарким. О.Ф. настояла, чтобы я купила платье, вызывающе короткое — едва достающее до середины бедра. «У тебя красивые ноги, открывай их, пока позволяет молодость», — вздохнула она, и, задрав подол, продемонстрировала испещренные венами икры.
Платье я купила скорее для неё, чем для себя, потому надевала крайне редко — длина все-таки была не моя.

Collapse )

(no subject)

Скандал вокруг истории с азербайджанским тенором Юсифом Эйвазовым, мужем Анны Нетребко, отказавшимся петь на одной сцене с армянкой Рузан Манташьян, набирает обороты. И как бы ни старались организаторы дрезденского бала его замять, ничего у них не получается. Вчера к Эйвазову, упорно отрицающему случившееся, обратился немецкий оперный певец Рене Папе, который призвал его оставаться артистом, а не сеять вражду. Сегодня высказался немецкий оперный певец Томас Квастхофф, откровенно пристыдив Эйвазова и обвинив его в расизме. А немецкий журналист, культурный обозреватель "Rheinishe Post" Вольфрам Геортц пошёл ещё дальше, заявив, что "... азербайджанский тенор Юсиф Эйвазов, мягко говоря, вытеснил с бала Дрезденской оперы армянскую певицу Рузан Манташьян. Эйвазов — тенор с тяжеловесным, маловыразительным тембром голоса. Для международного оперного цирка он необходим лишь потому, что является мужем Анны Нетребко, с которой часто выступает в дуэте".

Предыстория скандала такова: 7 февраля на балу в Дрезденской государственной опере должны были выступать и Юсиф Эйвазов, и Рузан Манташьян, с которой организаторы бала вели переговоры с октября 2019 года. Но 13 января агентство, представляющее интересы Рузан, распространило пресс-релиз, где сообщалось, что договорённость о ее участии на балу отозвана. Причина — отказ азербайджанского певца и по совместительству мужа Анны Нетребко выступать с гражданкой Армении Рузан Манташьян. "Если она выступает, то я не пою", — якобы заявил Эйвазов, добившись тем самым отстранения Рузан. Далее стороны конфликта обменялись рядом заявлений, где одна сторона отрицала факт давления Эйвазова на организаторов бала, а другая пригрозила исковым заявлением в суд.

Причиной возникновения подобной ситуации является фашистская — я настаиваю на этом определении — политика, проводимая руководством Азербайджана, направленная против армян. Ильхам Алиев искренне поверил в то, что за деньги можно купить всё: незапятнанное погромами прошлое, блестящее настоящее и безоблачное будущее своей страны. Постыдных скандалов, связанных с проводимой внешнеполитическим ведомством Азербайджана «икорной дипломатией» не счесть. Взять хотя бы историю офицера Сафарова, зарубившего топором спящего армянского офицера Гургена Маргаряна. Азербайджанское правительство выкупило его у Венгрии и на родине Сафарова встретили как героя. Армения же разорвала дипломатические отношения с Венгрией.

Читатели знают — часть моей семьи вынуждена была бежать из Азербайджана после кировабадских и ханларских армянских погромов. На теле тёти Светы, жены моего дяди Миши, толпа избивающих не оставила живого места, врачи её потом еле выходили. Стареньких родителей тёти Нелли зарубили топорами. Но я никогда не позволяла себе ни одного оскорбительного слова в адрес азербайджанского народа. Потому что отлично помню — детей моего дяди, двух девочек-подростков и семилетнего мальчика, рискуя своей жизнью, спасли соседи-азербайджанцы. Бабулю мою спас сосед Джабар-киши.

Чем руководствовался господин Эйвазов, вовлекая в этот безобразный, откровенно расистский конфликт не только себя, но и свою жену Анну Нетребко, я не знаю. Скорее всего просто хотел выслужиться перед руководством страны, гражданином которой является. С чем я его сердечно и поздравляю. Всё, что вы заслужили, господин Эйвазов — это благосклонное отношение восточного тирана и его жены. Ешьте теперь большими ложками. Невкусно? Вот и славно.

(no subject)

Эву пригласили на празднование дня рождения. Однокласснице Беатрис, закадычной подруге и соратнице, исполнялось семь. Кроме Эвы на торжестве предполагались сэндвичи с индейкой и сыром, огуречный салат, торт со взбитыми сливками и ванильное мороженое. А также кузина именинницы Маргарет, десяти с половиной лет, умеющая левой ноздрёй выдувать мыльные пузыри.

— А правой что она умеет? — заволновалась Эва.

Беатрис неопределённо пожала плечом и сделала страшные глаза. 

Эва скинула матери таинственную смску: «Mommichka, i need many bubbles for my nose», снисходительно поколотила мальчика Гарри (снова лез целоваться), и, проигнорировав кружки танцев, художественной гимнастики и шитья, убежала играть в футбол.
Collapse )

Голоса Америки. Юлия Атоян

Сентябрьский Сан-Диего бликует на солнце, словно перламутровый осколок ракушки. Хочется держать на ладони и долго любоваться, чтоб сохранить для себя его жёлтые полудни и фиалковые закаты, горячий ветер, носящийся опрометью по узким улочкам, беспокойный гул океана — если выйти к нему после полуночи, можно услышать напевы индейских колыбельных.
— Юлька! — от волнения у меня срывается голос.
— Чего тебе, ай ахчи! — по-бердски ласково отзывается Юля.
— Юууулька, как я рада, что ты живёшь в этом сказочном городе, — говорю я.
— Балда!
В Юльке столько нежности, что ею можно растопить все льды вселенной.

Сад маленький, но обжитой, и кто там только не растёт и не плодоносит: гранат, инжир, яблоки, виноград, айва. Ветви граната погнулись под тяжестью плодов, спелый инжир треснул по боку, бесцеремонно выставив на обозрение миру сладчайшую золотистую мякоть. У Юли большой светлый дом, много учеников — она очень востребованный преподаватель игры на фортепиано. У Юли прекрасная семья: муж Алик и две дочери, настоящие красавицы и умницы. У Юли мама Маргарита, которой недавно исполнилось 88 лет. Юля называет её Матильдой. Любые разговоры о том, что она устала от жизни, сердито пресекает — не отпущу! Целует мать в седые волосы — Ма-а-атильдочка моя!
— Как много в тебе любви, — улыбаюсь я.
— Ахчи, не нервируй меня! — отмахивается Юля.

Ходить по мерцающему берегу океана можно бесконечно. Если нет облаков, линию горизонта не отличишь — воздух и вода сливаются в единое полотно. Летят чайки, царапая дно небес острыми крыльями, кричат громко, надсадно. Алик зачерпывает полные пригоршни прокалённого песка, подставляет ладони ветру.
— Точно такой был на бакинской набережной — мелкий, невесомый, серебристый, — говорит, наблюдая, как ветер разносит крупинки песка.
И молчит — долго, невыносимо долго. Я задерживаю дыхание, насколько хватает сил, медленно выдыхаю. Тоже молчу. У каждого своя вырванная из книги жизни страница. У Алика на той странице белоснежный каспийский песок, у меня — арка из сплетённых ветвей платанов, что росли на дороге, ведущей в Ханлар. У каждого свой истерзанный рай.

Юля разливает по чашкам густой кофе. Рассказывает будничным голосом про холодный январь 1990-го. Как ворвались в их бакинскую квартиру, вынесли всё. Пригрозили матери, что вернутся завтра, и если застанут её, убьют. Мать ушла из квартиры в чём была. Перешагнула через свои сапоги и вышла босая в погромный город. Добралась до знакомых, те отправили её на военном самолёте в Россию. Зять с дочерью встречали её в аэропорту. Мать узнала Юлю, очнулась от оцепенения, воздела в жесте отчаяния к небу руки и закричала: «Юля, мы нищие! Мы нищие, Юля!»
Поехали в Берд, в дом покойного деда. Но дядя, брат отца, не приютил их, сказал, что самим жить негде. Хотя дом большой, и комнат много. Так и оказались в Америке.

Мама болеет, нуждается в постоянном уходе. Жалуется на усталость. Часто заводит разговор о смерти, о Берде — там похоронен любимый муж, там осталось её сердце.
— Умру, положите меня в рядом с ним, — просит она.
— Ма-атильда! — целует её Юля. — Ты эти разговоры брось! Ты у меня сто пятьдесят лет проживёшь. А дальше как сама захочешь.
Матильда обнимает меня своими слабыми руками, прижимается губами к щеке. «Пахнешь Бердом», — шепчет мне.
— Обещай дожить до её следующего приезда, — требует Юля.
У Матильды детская улыбка и ясные глаза.
— Обещаю.

Юля выходит из комнаты матери на цыпочках, оставляет чуть приоткрытой дверь — чтоб слышать её дыхание. Матильда спит, трогательно сложив под щекой ладони.
Ночь собрала из звёзд садовую дорожку, выкатила на неё огромный круг луны, здесь она совсем не такая, как в нашем родном крае, не разглядеть на ней обиженного лика девушки, не посочувствовать её горькой судьбе.
Мы сидим на веранде, пьём чай, прислушиваемся к гулу океана. Юля вертит в руках пустую чашку, говорит мёрзлым голосом, не поворачивая ко мне головы: «Самое больное, что пришлось пережить — тот аэропорт 90-го. Зима, промозглый холод. Мама в тонком платье и чужих туфлях на босу ногу. Воздетые к небу её руки — и страшный крик: «Юля, мы нищие. Мы нищие, Юля!»

(no subject)

Город Ангелов — это не только аллеи славы, долгие песчаные пляжи, переливающиеся огнями биллборды, шумные магистрали, дорогие особняки. Город Ангелов — это невозможной красоты облака, раскинутые чудным ворохом над головой. К ночи, когда суета притихает и ветер приносит далёкий голос океана, небесная прядильщица зажигает звёзды, выпускает луну, чтоб та, касаясь дном макушек гор, скользила по небосводу, озаряя мир, достаёт старое веретено и садится прясть из этих облаков человеческие судьбы, шёпотом напевая тоскливую негритянскую колыбельную — the moonlit sky watches over you, so close your eyes, baby blues…
Под бессонное утро — время сломалось, и теперь приходится существовать в двух измерениях, ощущая себя и там и тут непрошеным гостем, её колыбельную подхватывают сверчки, а следом — проснувшиеся птицы, и к рассвету, сменив тональность, она преображается в многоголосую песнь любви, в благовесть о новом дне — ясном и чистом, словно божий замысел, словно младенческий смех, словно снежная вода горного родника.
Collapse )
В мои студенческие годы из Берда в Ереван можно было добраться только на автобусе. Ехал он долго, семь часов. Однажды мне досталось место рядом с древней старушкой. На первом же ухабе, в которой Икарус угодил, она сердито запричитала:
— Вай, Варсик, эс инч как керар!*
Так продолжалось до городского автовокзала. Каждую колдобину, каждый резкий поворот горного серпантина, каждое не слишком на её взгляд плавное торможение старушка сопровождала, наращивая децибелы, душераздирающим "Вай, Варсик, эс инч как керар!" Повторила она эту фразу раз пятьсот — качество дорог в девяностые было ужасающим.
Примерно так я и собиралась в Америку, неустанно себя ругая (зачем ты в эту историю ввязалась, кому оно было нужно, лучше бы осталась дома и работала над новой рукописью!)
Но Город Ангелов встретил меня так, словно долго ждал, и вот, наконец, дождался. Спасибо девочкам, так здорово поддержавшим меня. Теперь я не сомневаюсь — встреча с читателями пройдёт замечательно.
— Если и провалишься, бить будем недолго и не очень больно, — обещала Ира.
В Городе Ангелов живут такие же как я ненормальные люди. Теперь я это знаю наверняка.

.
*Вай, Варсик, что за какашку ты съела!

И про встречу, если кому-то захочется повидаться:
Среда, 13 сентября, Лос Анджелес,
Lark Musical Society Inc, 543 Arden Avenue, Glendale, USA
Wednesday, September 13, 2017, 07:00 PM
Справки: 818-731-0048, Анна
Билеты: http://www.eventbee.com/v/narineabgaryan

(no subject)

На углу Адонца продают молодые грецкие орехи — молочно-сладкие, масляные. Скорлупа распадается на половинки от лёгкого надавливания, оставляя на пальцах горьковатый вкус когда-то зелёной, а теперь потемневшей кожуры. Спрашиваю цену, сетую, что дорого, беру два килограмма. Продавец, чуть поразмыслив, возвращает мне монету в пятьсот драмов — сам знаю что дорого! Вы мне лучше орехами, — улыбаюсь я. Он отсыпает в пакет ещё немного — ешьте на здоровье!
Деревенский обед на скорую руку — вытащить из горбушки мякиш, затолкать туда щедрую горсть грецких орехов, слегка посолить, плотно прижать края, чтоб орехи не высыпались и есть, запивая горьким кофе. Если не дорос до кофе, тебе нальют кисленького алычового компота. Я давно уже доросла, потому завариваю кофе, не позволяя ему закипеть, чтобы не дать осесть густой золотистой пенке. Выковыриваю из горбушки матнакаша мякиш, заталкиваю туда орехи, присыпаю крупной солью. Ем. Если бы ещё тутовое дерево над головой и линялые лоскуты неба среди ветвей — было бы совсем счастье. Но за окном шумный город, уставший от таких как я.

Collapse )

Speak low

Зимний Ереван напоминает старое кино: вьюжный, озябший, пахнущий горьким кофе и терпким вином город, отражающийся в витринах магазинов чёрно-белыми кадрами. Днём, залитый негреющим сиянием солнца, он сводит над тобой золотистые ветви вековых платанов — ты и забыла, что они не облетают до весны, шуршат обветренными листьями под шёпот падающего снега, которого в этом году так много, что кажется — зиму придумали именно здесь, в этом каменном пристанище беззвёздных ночей и шумных ветров.

Вечерами Ереван растерян. Он не любит полутонов и не умеет идти на компромиссы, потому, оказавшись в межвременье, блуждает одинокой тенью под сосульчатыми карнизами домов, ловя холодными пальцами редкую зимнюю капель. Вечерами он отдаёт всем тем, что ты вынесла из далёкого детства и зачем-то бережно хранишь в памяти: виниловыми пластинками, громоздкими музыкальными проигрывателями, листанными-перелистанными альбомами картинных галерей, торшером, обтянутым шершавой на ощупь тканью, которую мама называет смешным словом панбархат. Вечерами Ереван потерян и неприкаян: он смахивает на вычурную визитку, забытую кем-то на краю стола.

Ночами Ереван звучит под джаз. Тот, бесспорный, настоящий: Билли Холидей, Элла Фицджеральд, Луи Армстронг, Дюк Эллингтон. Джаз — бесконечный сон старых дворов города, его обделённых неоновым светом узких улочек и подворотен. Он звучит даже там, где его не может быть хотя бы потому, что ещё не придумали — в миниатюрах Тороса Рослина или в старинном алфавите Маштоца, где всякая буква — согнутая ковшом ладонь, подставленная под дождь или прикрывающая от слепящего солнца глаза. Каждый, буквально каждый прохожий, будь то опаздывающий на встречу юноша, рыдающая от горечи расставания девушка или сумасшедший, помнящий город таким, каким он никогда не был — часть этого джаза.

Утрами Ереван будит тебя голосами родных сердцу людей. Он ласков и нежен, и дорог тебе именно потому, что его звучание — звучание твоей души, где единственное насейчас чувство — любовь. Ты кажешься себе невозможно глупой и предсказуемой — потому что сорок шесть, потому что было столько всего, чего хватило бы на целую жизнь, но Ереван звучит cентиментальным настроением Джона Колтрейна и будит тебя так, как умеет только он — барев, цавд танем, вонц эс? И ты впервые за долгие годы пугаешься, что завтра такого может не случиться, потому отвечаешь, задыхаясь от восторга и радости узнавания — ведь чувствуешь, потому и живёшь: цавд танем, мне прекрасно, мне всегда прекрасно, когда рядом — ты.


Сона 1 Сона 2

фото zonic_x

(no subject)

О годе уходящем.
Я хочу поблагодарить его за прекрасные встречи и удивительных людей, с которыми он меня свёл. Редко с кем иду на контакт, но своих по духу вычисляю мгновенно, очень потом берегу и люблю. Я благодарна, что вы теперь у меня есть — Наташа, Марина, Дима. Спасибо вам.

Я хочу поблагодарить год уходящий за уроки, которые он мне преподал. Я запомнила каждый. Я постараюсь никогда больше не допускать тех ошибок, которые совершила. Я буду очень стараться.

Я благодарю своих родных. Вы — моя сила. Вы — мои крылья. Вы — лучшее, что у меня есть.

Я благодарю своих близких. Не представляете, какое это счастье — знать, что вы рядом. Вы — моё отдохновение.

Я благодарю вас, мои прекрасные читатели. Без вас я никто и звать меня никак. Спасибо за терпение и доверие. Вы у меня самые лучшие.

С наступающим Новым годом, дорогие мои все. Будьте счастливы. И я постараюсь быть.

Ну и музыку всем, конечно же. Куда мы без музыки). Пусть будет эта.

(no subject)

Если встать на самом краю Хали-кара, на холме напротив увидишь развалины старинного замка. Время разрушило его почти до основания, каменная кладка поросла колючим кустарником барбариса и дикой сливы. Внизу, сразу под крепостной стеной — небольшое углубление, там можно спрятаться от дождя. Свернулся калачиком, подложил под голову согнутый локоть, лежишь и слушаешь шум небесной воды.

Если встать на краю Хали-кара и повернуть голову направо — увидишь серебряное русло реки, уходящей далеко в горы. Самая высокая скала называется Великановой, там когда-то жили великаны — каждый ростом с двухэтажный дом. Глаза у них были черны, как ночь, а плечи до того широки, что на них отдыхали стаи перелётных птиц. Вечерами великаны сидели на кромке скалы, и свесив вниз ноги, пели протяжные, рвущие душу оровелы: песнь пахаря, песнь воина, песнь матери, не дождавшейся сына с войны.
Однажды они исчезли. Но осталась тёмная пещера, посейчас пахнущая великанами, остались каменные ступени — на некоторых можно разглядеть следы огромных ступней. Остались песни, которые мы поём в память о них. Оровелы — песни наших канувших в Лету прадедов-великанов.

Если встать на макушке Хали-кара и повернуть голову влево — будет Берд: каменные дома, истертая брусчатка старых улочек, пряный запах погребов, низенькие печки, из которых, обжигаясь, достают круглолицые караваи — где-нибудь ещё умеют печь такой хлеб, как в Берде? Если скажут да — не верьте. Такой хлеб пекут только там, где родилась я.

Недавно из Абхазии вернулась знакомая Марины. Рассказывала, как однажды к дому, где она снимала комнату, пришли люди. Стояли у забора, смотрели. Молчали. К ним вышел хозяин. Узнал. Распахнул калитку, сделал приглашающий жест рукой — заходите. И повёл их, спотыкающихся на каждом шагу, по двору, по саду, по дому. Они погладили каждый осколок, каждую трещину, каждое дерево, поблагодарили и ушли. Попрощались.

С какого-то возраста начинаешь задумываться о смерти. Когда мы спрашиваем у Марины, где бы она хотела, чтобы её положили, она всегда отвечает — только не в земле.
Развейте меня над морем, — просит она.
Мы можем поехать в твой родной Сухуми, и там, над морем…, — говорим мы.
Нет, только не туда. Просто над морем. Любым другим.
Марина хранит родной город там, где никто до него не дотянется. В сердце. Другого Сухуми для неё не существует.

После разговора с ней особенно остро ощущаешь тоску по Берду. И радость оттого, что у тебя не отняли возможность туда возвращаться.
Если бы каждому можно было вернуться туда, откуда он вынужден был уехать. Взять за руку и повести, спотыкающегося, по двору: вот твой дом — он тебя ждал, вот твой сад, он не цвёл без тебя, вот мандариновое дерево — под ним ты зарыл кинжал деда, чтобы вернуться, и вернулся. В доме всё так, как ты оставил: портреты твоих стариков, вышитая бабушкой скатерть, скрипучие половицы с выцветшими квадратами там, где падает свет из окон. Оставайся, это всё твоё и не может без тебя быть.
Если бы каждому — его реку, его хлеб, его крепость, его песнь пахаря, его Великанову гору.

Что такое справедливость? — спрашивала моя Пра и, не дожидаясь ответа, поясняла: — Справедливость — это когда сердце болит за чужого ровно так, как за себя.

Шпаргалка

С осенью трудно смириться, но легко привыкать. Вчера ещё грустил лету вослед, а теперь готов обернуться листопадом, арбузно-дынным ароматом, прозрачной косточкой в гранатовом зерне. Ты готов быть всем, от чего хотел отречься вчера.

Возвращаются сны. Привет-привет, сколько зим, сколько лет. Расскажи, где была, что видела. Моря-океаны? Или может быть небеса? Научилась, наконец, летать? И принимать жизнь не как должное, а как дар? Нет? Жаль.

Сузить круг до минимума, до вдоха-выдоха, до расстояния протянутой руки. Оставить родных и тех, кто почти. Другие подождут до весны, до тепла, до пения птиц, до всполошенных майских зарниц. А пока — так.

Не верить, не ждать. Молчать. Считать шаги, не наступать на тротуарные швы. Там где не пройти — оступиться и упасть. Лежать. Записать на клочке бумаги пароль — окно, дерево, птица. Чтоб не заблудиться.

Вспомнить всех, кого беззаветно любил. Зажмуриться — и отпустить. Не играть в слова, как например сейчас. Не множить обиды и печаль. Помнить — у осени сотни лиц, и каждое — отражение тех, кто недолюбил.