Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

(no subject)

Поговорить с Димой Брикманом мы собирались ещё в ноябре. Но всё не получалось, и не только потому, что сложно было говорить мне. Сложно было Диме — он переживал за нас не меньше. По большому счёту, мы не очень понимали что произошло, потому Димка периодически шёпотом спрашивал меня в личку — ну как ты там? Пока никак, отвечала я.
Хотя чего это я вру — всё мы отлично понимали, просто пытались разжевать-проглотить эту новую реальность.
Разговор состоялся только в апреле. Димка — в Израиле, я — в Киеве, красная зона, локдаун. Жизнь до того изменилась, что кажется — прошлого не было, а будущего не будет. Но мы очень стараемся, каждый по-своему, чтобы всё вернулось на круги своя.
Детские недетские вопросы. Кто пытался ответить, не даст соврать — сложно. С детьми вообще не очень просто: они будто родились второй раз и всё о тебе знают. Фальшь вычисляют в секунду, любят безоговорочно, так же безоговорочно прощают. Нам, взрослым идиотам, наворотившим столько делов, до них расти и расти.

https://www.youtube.com/watch?v=qkYc5SidlDA&t=590s

(no subject)

Искали печку долго. Хватали за рукава прохожих, заглядывали им в глаза, не получив вразумительного ответа — разводили руками: ну как же так, это знаменитый сувенир Гюмри, как вы можете о нём не знать!
Женщина окликнула нас, когда мы уже отчаялись. Глаза у нее были совсем как у советских кукол: круглые, блекло-голубые, в густой опушке длинных тёмных ресниц.
— Пойдёте вверх по улице, увидите два магазинчика, там и будут ваши печки, — и она зашагала впереди, показывая нам дорогу.
На спине её куртки крупными буквами красовалась нашивка «GOD».
— И God укажет нам путь, — шепнула я. Мы похихикали.
Печек, конечно же, в сувенирных магазинчиках не оказалось. Бог поводил нас по аляповатым залам, и, потеряв интерес, выпроводил восвояси. Но не забыл о нас.
Collapse )
20210317_093809

(no subject)

Февраль включил отопление. Первыми зацвели фиалки. Следом высыпали подснежники, сильно удивились, но скандалить не стали — чёрт с ним, пусть в этот раз будет так. В мире всё перевернулось с ног на голову, теперь если за январём наступит ноябрь, никто даже ухом не поведёт.
Вдоль заборов и оград повылезли крапива и просвирняк. Река остро запахла талым снегом. Ветер притих и свернулся калачиком под каменным мостом. Старая часовня подставила горбатую спину солнцу, глубоко вдохнула — и выдохнула: хо-ро-шо.
Collapse )

(no subject)

Тавушская зима рисует грифельным карандашом наброски: промозглый туман, инейные завитки на шушабандах, хмурый перевал, молчание птиц. Дым дровяных печей тянется тонкими струями ввысь, прокладывая дорогу к небесам. Ущелье Сов засыпало снегом по самые совиные ушки — не пройти не проехать. Тихо. Тихо.

Дед Григор обмотался кусачим шарфом, точь-в-точь как в детстве, когда мама кутала его перед выходом во двор. Ступает медленно, опираясь на палку, вертит шеей, будто кого-то высматривает.
Разухабисто кричит петух.
«Захрмар», — беззлобно огрызается дед Григор.
Лает собака. Естественно, и ей прилетает. Захрмара никогда много не бывает.
Протяжно скрипнув, распахивается калитка.
— Дед Григор, вы зачем на такой мороз вышли?
— Болел, выздоровел. Вышел посмотреть что да как.
— Выпили бы хоть самогонки, сил бы прибавило.
— Да вот выпил, потому и смог выйти.

У Завоянц Меланьи праздник — из города приехали её дочери. Меланья на радостях накрыла стол, запекла индейку — с айвой, с черносливом, с сушёным кизилом. Перед тем, как подрумянить, полила свежевыжатым гранатовым соком. Из напитков выставила тутовку и вишнёвую наливку, которую берегла как зеницу ока — урожая вишни в этом году не случилось, потому наливки кот наплакал. Дочери, перебивая друг друга, рассказывали новости. И вдруг младшая заговорила о своей пенсии. Разомлевшая от обильной еды и общения Меланья встрепенулась, обвела дочерей изумлённым взглядом:
— Вы что, уже пенсионерки?
В августе Меланье исполнилось 82.

Старшая сестра Меланьи, Варсик, преставилась весной, в возрасте 87 лет. Умирала, велела детям: «Проследите, чтобы ваш отец меня на прощание не поцеловал. Не хватало только перед соседями опозориться».
Дети обещали.
Варсик прожила с мужем долгую и неровную жизнь. Счастья было много, но и горя — тоже. Он любил подшутить над ней: она уснёт с открытым ртом, он туда сигарету положит. Она проснётся, устроит ему скандал, а он только посмеивается.
Что мы знаем о любви? О старике, вопреки традициям гор навзрыд оплакивающем свою жену и целующем её на глазах у посторонних? О детях, давшим слово матери и не сдержавшим его?
Что мы знаем о любви?!

Тавушская зима присыпала снегом рыжую мушмулу. Обмёрзнет-оттает, и можно будет её есть, сплёвывая на ладонь крохотные косточки. Более бестолковой ягоды мир не видывал: кислая, рыхлая, почти безвкусная, и вот надо же — люблю, ем.
На заднем дворе самозабвенно поёт клёст: «Пик-кола, пик-кола!» Напевшись, умолкает.
И всё снова погружается в дрёму.
Тихо-тихо. Будто бог решил заново сотворить мир и наполнил его покоем.

(no subject)

Москва. 5.35 утра. В пустом, освещённом неоновыми фонарями сквере кто-то раскачивается на качелях. Мощно, судорожно, взахлёб.
С моего семнадцатого этажа не разглядеть — мужчина или женщина.
Пусть мужчина.
Я его понимаю — сама разучилась спать. Легла в час, проснулась в два, проворочалась, уснула, потом проснулась в четыре.
И всё.

Заварила кофе, подсушила хлеб в тостере, нарезала сыр. Привычный мой завтрак, от которого я не готова отказываться. Если вдруг случится сбой в матрице и за хлеб-сыр-кофе будет полагаться смертная казнь, меня каждый день будут отправлять на эшафот. Бесконечный такой день сурка: утром завтрак, днём казнь, вечером — покупка у контрабандистов запрещённых продуктов. И снова утро, и я — с мятым лицом Билла Мюррея с маниакальным упорством завариваю кофе, подсушиваю хлеб, нарезаю сыр.
Такой вот круговорот ослиного упрямства в природе.

Кстати, до чего же мощным артистом стал Билл Мюррей! Какой он прекрасный в «Сломанных цветах» Джармуша. Или у Холоденко в «Что знает Оливия». Или в «Трудностях перевода» Софии Копполы.
Счастливы люди, которым идёт возраст. Счастливы люди, которым зрелость дарит новый шанс.

Съела бутерброд, допила кофе. Выглянула в окно. В сквере уже появились дворники. Шебаршили лопатами, соскабливали лёд с дорожек. Опасливо озирались на мужчину. Тот раскачивался так, будто поставил перед собой цель развалить качели.
Может он тоже проиграл войну?

Я разучилась спать в сентябре, когда началась война. Потом война закончилась, а моя бессонница — нет.
Убиваю ночное время как могу. Пишу, перечитываю то, что любила раньше.
Не смогла, к моему расстройству, осилить «Триумфальную арку».
Каждой книге своё время.
Зато на всю жизнь запомнила ошеломительно прекрасное из «Трёх товарищей»: «Небо было жёлтым, как латунь».
Небо. Было. Жёлтым. Как. Латунь.

В сквере ничего не изменилось: дворники, снег, мужчина. Может это Олег Даль раскачивается на качелях, подумала я. Проводит свой последний отпуск в январе. Решила заварить вторую чашку кофе, но вместо этого натянула на пижаму куртку и влезла в ботинки. Пойду посмотрю, может помощь нужна человеку.

Олег Даль оказался круглощёкой девушкой. Сильно заплаканной: узкие щёлочки глаз, вспухшие нос и губы. Всё ясно: поругалась с парнем, ушла в чём была в морозную ночь, раскачивается назло своим придаткам на холодном ветру.
Что бы такое ей сказать, чтобы слезла и пошла домой?
— А у меня бессонница, — сообщила я. И посмотрела со значением.
— Знаю, — отрезала девушка и шмыгнула носом.
Дворники ошалело смотрели на нас.
— Что-то случилось? — наконец решилась я.
Девушка притормозила, слезла с качелей. Вытащила из кармана маску, утёрла лицо.
— А и х.й с ним. Пойду домой.
И пошла.

Я подумала немного и уселась на качели.
Дворники крякнули.
— Я недолго, — обещала я.
— Да хоть всю жизнь! — в один голос разрешили они.
— Минут пять и всё, больше не продержусь. У меня слабая вестибулярка.
Первый дворник принялся расчищать дорожки.
Второй какое-то время наблюдал за мной, потом, пожелав хорошего дня, тоже вернулся к работе.
Москва, 3 января, 6.30 утра. В куполе чернёного неба отражаются неоновые огни.
Раз-два-три-четыре-пять, раз-два-три-четыре-пять.
Не пойду никого искать.

(no subject)

Если бы прабабушка Тамар знала, что однажды её слова будут процитированы в The Calvert Journal, она бы, конечно, намеренно дожила до этого дня, чтобы:
а) запилить меня навылет за то, что я, не спросивши, рассказала журналистам о ней;
б) погундеть, что правнучка переврала её слова, потому что слушает вполуха;
в) после долгих колебаний подарить мне стеклянную брошь, сущую безделушку, которую берегла как дорогое сердцу воспоминание;
г) нарядиться в шерстяное платье, повязать шёлковый передник и сходить к соседке — доводить её до инфаркта своим новоиспечённым светским статусом.

А ночью, когда над мохнатой макушкой Хали-кара замерцала бы мелкая россыпь озябших звёзд, она бы на цыпочках пробралась в мою комнату, подоткнула бы со всех сторон одеяло, и снисходительно шепнув «и-их, выросла, а мозгов так и не набралась», ушла бы на небо.

Прабабушка Тамар говорила: «Если закрывается одна дверь, обязательно открывается другая. Главное, что нужно делать — не стоять перед запертой дверью, оплакивая свои неудачи, а искать ту, которая уже открылась».
С наступающим Новым годом, друзья. Пусть он будет ласковым и милосердным к нам. И пусть покажет путь к той спасительной двери, которая, несомненно, нас ждёт.


https://www.calvertjournal.com/features/show/12419/lessons-learned-2020-2021?fbclid=IwAR3tgCl0V4NAs6pYsyz-EOO9Z8DNS6fTu46rJ1vU1_JECwctS_qu3YRKtzU

(no subject)

Режиссёр Айк Ордян рассказывает.

В «Зулали» есть сцена, где рассвирепевшие односельчане идут убивать сына мельника.
Съёмочный день с утра не задался: массовка запарывает дубль за дублем — то засмеются, то в камеру смотрят.
Я уже замучился объяснять, как нужно играть. Вы понимаете, втолковываю, это трагедия, несчастная история! Безуспешно. Оператор в ужасе, я медленно впадаю в отчаяние.
Вдруг из толпы выходит местный алкоголик Сурен-дайи и решительно отодвигает меня со словами «сынок, я сам им всё объясню, ты главное не мешай!»

Съёмочная группа, потеряв дар речи, притихла. Я, махнув рукой, отошёл в сторону.
Сурен-дайи, удостоверившись, что режиссёр не путается под ногами, обратился к землякам:
— Односельчане! Вы понимаете что такое трагедия?
*глухое молчание*
— Представьте, что вы целый год ухаживали за инжиром! Подрезали, воду из речки таскали, прививали. Представили?
*настороженный гул*
— А теперь представьте, что инжир, несмотря на наш поганый климат, созрел! Представили?
*одобрительный гул*
— А теперь представьте, что этот чудом созревший инжир, за которым вы, надрываясь, ухаживали целый год, вы не смогли продать!!!
*потрясённое молчание*
— Ни одного грёбаного покупателя!
*амок, аффект, апатия*
Внезапно раздаётся робкий голос с галёрки:
— Может хотя бы самогон...
Сурен-дайи, набрав полные лёгкие воздуха, исторгает апокалипсический вопль:
— А самогон получился хреновый!
И что ты думаешь? Массовка с одного дубля сыграли эпизод воистину шекспировского размаха!

Рецепт семейного счастья на могильной плите

Шушан прожила огромную, длиною в вечность, жизнь.
На вопрос о возрасте отвечала всегда одинаково: «Родилась в последний год правления Александра II, вот и считайте».
Люди считали. Изумлялись, переспрашивали, получив утвердительный ответ, разводили руками. Шушан выглядела от силы на семьдесят лет, а по расчётам получались все девяносто пять.

В разделе «о родившихся» метрической церковной книги она значилась вслед за своим братом-близнецом — мальчиков всегда записывали в первый черёд. Через полгода запись о брате появилась в разделе об умерших, а Шушан, единственная из новорожденных пережившая вспышку кори, осталась жить.
Три раза, что для армянской женщины неслыханная дерзость, выходила замуж. Первый муж утонул, едва они справили месяц свадьбы. Шушан от него не забеременела. «Да и как забеременеть, если мне было четырнадцать, ему — шестнадцать. Сами толком ещё не разобрались, что да как», — со смущённым смехом говорила она. Полюбить его не успела, возненавидеть — тоже. Потому отпустила с лёгкостью и вспоминала редко, когда только спрашивали.
Collapse )

(no subject)

Мама испекла пахлаву. «Из последних орехов», — уточняет.
— Из последних прошлогодних орехов! — суеверно поправляю я.
— А? — задумчиво отзывается она.
Июльское утро тянет хриплый южный джаз, ветер пахнет обожжённой осокой и перезрелой чёрной шелковицей — белая уже сошла, а вот чёрная ещё поживёт, правда, совсем чуть, совсем недолго.

Завтра в Берде Вардавар.
Папа сходил к мяснику Калашникову, прозванному так за бойкую пулемётную речь. Всякий клиент, поздоровавшись, сразу предупреждает: «Ты молча выслушай и делай так, как было сказано». Калашникову нельзя позволять говорить. Иначе из его лавки не уйдёшь, пока не выслушаешь какую-нибудь архиважную лекцию о политической ситуации в мире.
Недавно он даже был легонько бит за приверженность к идее мирового заговора и поголовной чипизации.
Бердцы в мировые заговоры не верят.
Бердцы верят в Вардавар.

Папа замаринует мясо в каменной соли, сушёном горном цитроне и кусачих луковых кольцах. Шашлык получится нежным, сочным, не едой, а благословением. Завернуть в лаваш, заесть брынзой, запить прошлогодним домашним вином — до нового вина ещё далеко, а покупное наши не уважают.
На десерт будет кофе с пахлавой.
Когда я снова окажусь в Берде и обниму своих родителей, не боясь того, что могу их заразить?
Что за горькие времена!

Дочери брата, Софии, недавно исполнилось шесть месяцев. Между мной и ней 49 лет и один день. Целая жизнь. Брат пожарил правильный шашлык, наша нежно любимая невестка Рая накрыла вкусный стол. Пили, правда, покупное вино, цокали недовольно на него языком. Что поделаешь, если домашнее вино в Москве ещё не освоили? По идее давно пора. Вино, а также тутовку и кизиловку. Семьдесят градусов нефильтрованного вызова собственной выносливости. Переварил — считай оставил с носом смерть.

Прилетели вардаварские подарки для меня и Эмиля — серебряные браслеты с нашими инициалами. Эмиль сразу же надел свой, пошёл с друзьями встречаться.
— Может без браслета пойдёшь? — волнуюсь я.
— С какой радости?
— Ну, время непростое, видишь что в Москве творится, на армян нападают.
Пожал плечом:
— Когда, если не сейчас?

В Берде завтра Вардавар. Наводя тягучий полуденный сон, поют цикады. Папа маринует мясо. Мама испекла пахлаву из последних прошлогодних орехов.
Осенью будет новый урожай, новые грецкие орехи и новая солнечная пахлава.
Только так. По-другому я не играю.



пахлава