Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

(no subject)

В Кливленде клёны, блеклые, перецелованные первыми морозами розы, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде.
Осень, птицы, отпев своё, безмолвствуют о зиме.

— Уезжали с одним чемоданом — больше при себе иметь не полагалось. Знаешь что самое унизительное? Не душные многодневные очереди, не лихорадочный сбор документов, не ожидание визы. И даже не девятьсот рублей с человека, которые нужно было заплатить за «отказ от советского гражданства и сдачу паспорта». Нас было трое, денег таких мы никогда не видели и в руках не держали, занимали у всех, отдавали уже здесь — родственникам и знакомым тех, у кого одолжили. Год на это ушёл. Так вот, о самом унизительном. В Советском Союзе квартиры были государственными, а государство строго следило, чтобы уезжающие евреи перед тем, как сдать жильё, отремонтировали его. К нам пришла комиссия проверки сдачи квартиры государству в лице двух человек из ЖЭКа — строгой тётки в красной помаде и подвыпившего слесаря, обычного бытового антисемита, который осматривал стены, потолки и приговаривал: «Катитесь, катитесь, на канализационных люках спать будете». Углядев трещину на унитазе, они потребовали его заменить. Мысль о том, что мы не сможем достать новый унитаз и поэтому не уедем буравила мне мозг, и две недели, пока шли поиски, я чуть ли не каждую ночь просыпалась в холодном поту. Пожалуй, самым унизительным было именно это. Ну и таможенники, проверяющие багаж. Они требовали открыть наши несчастные довлатовские чемоданчики и забирали оттуда всё, что им нравилось. Ты бы видела, как они, отлично понимая наше состояние и получая от этого огромное удовольствие, тянули время, перебирая вещи, ценность которых — наше прошлое.
— И у тебя что-то взяли? — я сразу же сожалею о вопросе, но уже поздно.
Пауза тянется бесконечность.
— Да.

Collapse )

(no subject)

Кипр — царство кошек. Которых здесь так много, что кажется — бог первыми придумал их. Придумал, залюбовался и сотворил для них целый остров. Мастью они в ласковое лето: рыжие, палевые, нежно-персиковые и даже абрикосовые. Я видела кошку, которая сливалась с карминной стеной, и, если не бирюзовые глаза, вряд ли кто-нибудь бы её заметил. И видела другую, цвета хриплого пустынного песка — сероглазую, гибкую, невообразимо прекрасную. Она возникла мгновенно, как только я уселась на скамейку. Пристроилась рядом, глядела с укоризной, словно ждала со вчерашнего утра. Пришлось виновато оправдываться — задержалась, да, шлялась, куда ноги несли, где только не побывала и с кем только не говорила: на краю берега постояла, в парк заглянула, с котами перемигивалась, в забегаловке, пока вино пила, затеяла с пеликаном разговор, но ему было не до меня. Облака ещё пересчитывала. Так посмотреть — их было восемь, а нетак — семь.

Кошка слушала снисходительно, не перебивала. Приободрённая её молчанием, я рассказывала о себе всякое такое, о чём не догадывалась до той поры, пока не осталась с морем наедине. Что чем старше становлюсь, тем меньше пространства стараюсь занимать, мне всё кажется, что если ещё немного подвинуться — можно выкроить место кому-то несомненно важному, который сделает много больше, чем я. Что стираю отовсюду следы своего пребывания, для горничной Гиды, я, наверное, самый любимый постоялец, убираться в гостиничном номере после меня не надо, я наловчилась даже мусор с собой выносить. «Из меня, наверное, получился бы неуловимый преступник», — смеюсь я.
Кошка пожимает плечом — из тебя такой же преступник, как из меня — сторожевая собака.
Приходится соглашаться.

Сидели долго. Любовались янтарной дорожкой уходящего солнца на водной глади. Море менялось, разливало по подножью неба бережное золото, подкрашивало стальным опушку облаков, просеивало сквозь сито крупицы робкого, гаснущего света, гладило узкую ладонь берега пенной бахромой волн.
— Мне кажется, достаточно просто побыть рядом, чтобы прочувствовать море. Оно ведь не любит прикосновений и вынашивает одиночество, словно единственный способ своего существования. Тебе так не кажется?
Кошка не возражала.
Сидели допоздна, до последнего проблеска заката, дышали покоем. Ушли в разные стороны.

Ночью, в гостиничном номере, пересмотрела великую «Осень» Андрея Смирнова. Плакала от восхищения и чувства бесконечной благодарности за дарованную возможность прочувствовать настоящее и живое.
Встретила утро на берегу. Наблюдала, как море играет в нарды, с костяным стуком выкатывая на берег разноцветную гальку.
Мои старшие говорили — видеть и воспринимать красоту — одно качество души, а не уставать благодарить — совсем иное.
Не устаю. Благодарю.
Спасибо, спасибо.

20171209_145146_001

(no subject)

Я боюсь даже представить, как ты живёшь без города своего детства, мама. Каково это — навсегда остаться без дома, где ты родилась и выросла, где всё, буквально всё помнит тебя маленькую, в платьице, перекроенном из бабулиного чесучового весеннего пальто, смешную и остроскулую, с тонкими косичками, с испачканными чернилами пальцами, которыми ты осторожно, не дыша, приоткрываешь треугольную коробочку пудры "Лебяжий пух". Я хожу по Еревану, любуюсь тем малым, что ещё оставили нам, помнящим родства, на Мамиконянца стоят платаны ростом с небо, облетают шершавой корой, ступаешь по ней, как по осенней листвяной шелухе, стволы деревьев нежно-молочные, ранимые, проходя мимо, я прикасаюсь к ним ладонью, я хожу, словно фигура по шахматной доске, которой можно ступать так, и нельзя — так, я сворачиваю за углы и заглядываю во дворы, ловя блики закатного солнца в деревянных оконных рамах, я ищу тот Кировабад, которого мы с тобой уже никогда не увидим, мама, но если идти вниз по Мамиконянца, ты узнаешь его, город своего детства, он отражается в окнах закатным небом, он дышит в лицо жарким и сухим, нехотя остывающим к вечеру ветром, на перекрёстках, где стоят павильончики с фруктами, он пахнет медовыми персиками, помнишь, мама, как пахли персики на кировабадском рынке, амброзией и нектаром, ай хала, звала круглолицая торговка, ай гёзал эрмени, гял бура! И церковь Мец Жам, мама, и белые кресты на армянском кладбище, разрушенном до основания, стёртом с лица земли так, словно никогда там никого из наших и не было, но мы никого там и не оставили, мама, всех наших мы забрали с собой, и твой Кировабад, мама, он ведь тоже с нами, он выбегает из застланного чинарной скорлупой ереванского дворика рыжим бездомным котом и радуется тому, что я его наконец нашла. Помню, да, мама. Помню город твоего детства, помню — и люблю.

6 7
Collapse )

(no subject)

Вышла новая книжка, смешная, для семейного чтения. Понравится, наверное, тем, кому пришлись по душе "Манюня" и "Семён Андреич".
Спасибо Ольге Громовой за прекрасные иллюстрации, Александру Александровичу editorskoe и Иринe melicenta77 — за дружеское плечо и редакторскую поддержку. Спасибо Благотворительному фонду "Созидание" и моей любимой подруге и директору фонда Елене Смирновой. Книга посвящена "Созиданию" — в благодарность за добрые дела и возможность быть к ним хоть немного, но причастной.

Ну а самое большое спасибо чудесной девочке Муре, дочери моей подруги Рузанны Мовсесян. Потому что Мурой эта история и навеяна.

"Счастье Муры" уже продаётся в Книжном доме "Москва" и в Доме книги на Арбате, а через несколько дней появится в других книжных и интернет-магазинах. Такая вот у меня сегодня радость.
http://www.moscowbooks.ru/book.asp?id=811288
http://www.mdk-arbat.ru/bookcard?book_id=5412105

P5551

Арамаисыч

Двор нашей пятиэтажки украшал большой котлован, наполненный до краёв рыжей от глины водой. Кто там только не обитал: головастики, лягушки, комары-долгоносики, всякая пузатая детвора, норовящая, пока взрослые отвлеклись, вдоволь побарахтаться в грязи. Потом, конечно, влетит, ну да ладно, можно подумать. Напугали чёрта угольками.

К котловану приходили гуси — стаями, вразвалочку, как бы нехотя, плавали молча, истово, от берега к берегу, вылезали из воды, исполненные достоинства. Теряли важность, лишь когда дорогу переходили — гоготали, вытянув шеи, мелко переступали кривыми лапами и хлопотали крыльями, задыхаясь — га-га-га.
По воскресеньям в котловане обитал штатный алкоголик нашего дома Арамаисыч. Зальёт зенки по самые брови, лежит в ржавой воде, декламирует стихи, отмахиваясь от комаров листом лопуха. Детвора облепит котлован по краю, лезть туда робеет, но уважительно таращится.

— Арамаисичем бил, есть и буду! — прерывая декламацию, периодически возвещает Арамаисыч.
«Бил» — в смысле «был». Армянам сложно произносить «ы», а пьяному армянину — тем паче.
Арамаисыч предпочитает, нализавшись до положения риз, изъясняться исключительно на русском. И исключительно рифмой.
— Уй?! — удивляется он, когда на грудь ему прыгает лягушка. — Лигушка — битий крушка.
Детвора внемлет с благоговением, приобщается к культуре.

Скоро приходят гуси. Плавают, брезгливо огибая непрошеного гостя дугой. Арамаисыч какое-то время наблюдает за ними.
— У птици гуси — белий труси! — наконец, выдаёт он.
Гуси уходят, оскорблённо поджав клювы.

— Арарат! — зовёт жена.
Арамаисыч делает вид, что не слышит, только Чаренца под нос бубнит: «Поднимите глаза! Я иду, я иду! Из угрюмого чрева веков…».
— Арарат! — взывает к его совести жена.
— Арамаисичем бил, есть и буду!
— Иди домой, хватит в грязи валяться!
— Кому грияз, а кому алмаз! — парирует Арамаисыч.

Жена уныло стоит на балконе, свесив вдоль боков тонкие руки. Вздыхает, уходит в дом. Задёргивает штору. Арамаисыч остаётся лежать в котловане.
— Это на работе я Арарат. А в свой законный вихатной я кто? — Спрашивает он.
— Арамаисыч! — Хором отвечает детвора.
— Вы запомнили, а она (кивок в сторону наглухо зашторенной балконной двери) не может запомнить. Сорок лет вместе живём, а толку? Ни понимания, ни уважения.

Он поворачивается на бок, подкладывает под голову согнутый локоть. Прикрывает лицо лопухом.
Дети расходятся, чтоб не мешать. Арамаисыч проспит до того времени, когда во двор выйдут мужики, выведут его из котлована и отведут домой.
Завтра понедельник, он обратно будет Араратом, обычным слесарем. А сегодня он Арамаисыч, поэт и чтец, царь и бог котлована, повелитель головастиков и лягушек. Большой человек.

Вачаган

Осла нашей соседки Анико звали Вачаган. Был он своенравным, невообразимо упрямым и злопамятным существом. С некоторых пор вход его хозяйке в хлев был заказан — она имела неосторожность огреть упрямую животину метлой по хребту. Еле потом ноги унесла. Вачаган лягался с меткостью снайпера, а не дотянувшись до жертвы копытом, норовил боднуть побольней ушастой башкой.


— Чтоб глаза твои лопнули, барабанная ты шкура! — Ругала в тот день Вачагана с веранды Анико. Спускаться во двор боялась — ждала, когда вернётся с работы муж и запрёт зловредную скотину в хлеве.
— Ия?! — Огрызался из-под лестницы Вачаган. — И-яяя!!!!
— Захрмар!


С того дня Анико в хлев не заходила. Даже корову вынуждена была доить за порогом, потому что Вачаган, завидев её, замирал в проёме двери и не двигался, пока она, не обозвав его болваном, не уносила молоко домой. Анико хоть и сердилась, но вину свою признавала, потому терпела выходки Вачагана. Время придёт — простит. Главное над душой не стоять.
Collapse )
маски

(no subject)

Дорогие друзья.
Если к завтрашнему дню наше Гадюкино не смоет дождями ко всем чертям, мы с Викой Кирдий будем на книжной ярмарке. Павильон 75, сектор А, С17, стенд издательства "Речь".
С 14.15 до 15.30.
Вы легко нас узнаете по радикально-нарядному экстерьеру. Я буду в дедовских кальсонах, с патронташем поперёк талии, а Вика -- во вьетнамском национальном платье аотытхан. И в кокошнике поверх тюбетейки.
Подпишем, станцуем, споём. С тубареточки прочтём стих. С выражениями.
А это вам наглядная иллюстрация. Работы небезызвестной Вики, которая Кирдий. А то все котиков постят, а мы молчим. Доколе, спрашивается!

Несколько смешных цитат

Друзья мои, уберите детей от ваших голубых экранов. Потому что под катом – несколько цитат из «Кама-сутры». Кто не просто разглядывал картинки, а читал книгу, под кат не заглядывайте, ничего нового для себя не откроете.

Итак, поехали:
Collapse )

Дыбр майский

Когда мы покупали эту квартиру, я долго сомневались насчёт семнадцатого этажа – высокоооо, далекоооо. Сейчас нарадоваться не могу. За моими окнами бескрайнее, щедрое на сказочной красоты закаты московское небо.

Людям высокогорья очень сложно привыкать к таким просторам, мы – пленники клаустрофобии, наше пространство всегда замыкалось глубокими ущельями и зазубринами каменных гор. Там ты живёшь на длинном вдохе – воздух разреженный, острый, пахнущий подснежниками и чабрецом – не надышаться.
В равнинах всё наоборот. Тебе приходится жить на бесконечном выдохе, с боязнью приземления, с вечно поджатыми лапками, с бьющимся в горле сердцем. Здесь ты напоминаешь смешной, надутый веселящим газом шарик – рвёшься вверх, и единственное, что тебя удерживает на земле – это душа-пуповина.

Если в горах тобой правит безудержное чувство свободы, то на равнинах ты начинаешь остро ощущать присутствие Бога. Его здесь больше, чем в горах. Ему здесь проще, чем в горах.

***

У кого-нибудь из вас получается с первого раза правильно набрать слово «присутствие»? У меня – никогда. Просто напасть какая-то. С третьей попытки справилась.

***Collapse )

Андерсенчик

Продолжаем разговор про студенческие годы.
Сегодня будет рассказ о нашей беззаветной подруге Арминэ.

Самым примечательным в Арминке, кроме её бескрайней преданности, искромётного чувства юмора, талии в пятьдесят пять и объёма бёдер в сто пять (оцените перепад!), была грудь. Скоромного шестого размера.

Это была не просто грудь. Это была самодостаточная грудь с элементами сепаратистских настроений. С характером и даже норовом. Она упорно игнорировала закон всемирного тяготения, потому не растекалась по фасаду хозяйки двумя большими лепёшками, а смотрела строго вперёд и немного как бы по сторонам. Этаким расходящимся косоглазием.

Грудь демонстративно вела независимую от Арминки жизнь, как-то: строила глазки кавалерам, сулила свидания, призывно трепетала объёмами. Особенно когда автобус 58 маршрута выруливал из центра в сторону первого ереванского Массива. На этом участке велись бесконечные ремонтные работы, и на протяжении всей трясучей дороги Арминикина грудь выписывала несусветные пируэты – то рисовала в воздухе два знака бесконечности, то крупно подпрыгивала в вырезе кофты. Мужское население 58 маршрута впадало в полный экстаз. У водителя дымились усы и кепка, запотевало лобовое стекло. В Массив автобус въезжал, густо напичканный тестестероновыми парами.Collapse )