Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

(no subject)

Москва. 5.35 утра. В пустом, освещённом неоновыми фонарями сквере кто-то раскачивается на качелях. Мощно, судорожно, взахлёб.
С моего семнадцатого этажа не разглядеть — мужчина или женщина.
Пусть мужчина.
Я его понимаю — сама разучилась спать. Легла в час, проснулась в два, проворочалась, уснула, потом проснулась в четыре.
И всё.

Заварила кофе, подсушила хлеб в тостере, нарезала сыр. Привычный мой завтрак, от которого я не готова отказываться. Если вдруг случится сбой в матрице и за хлеб-сыр-кофе будет полагаться смертная казнь, меня каждый день будут отправлять на эшафот. Бесконечный такой день сурка: утром завтрак, днём казнь, вечером — покупка у контрабандистов запрещённых продуктов. И снова утро, и я — с мятым лицом Билла Мюррея с маниакальным упорством завариваю кофе, подсушиваю хлеб, нарезаю сыр.
Такой вот круговорот ослиного упрямства в природе.

Кстати, до чего же мощным артистом стал Билл Мюррей! Какой он прекрасный в «Сломанных цветах» Джармуша. Или у Холоденко в «Что знает Оливия». Или в «Трудностях перевода» Софии Копполы.
Счастливы люди, которым идёт возраст. Счастливы люди, которым зрелость дарит новый шанс.

Съела бутерброд, допила кофе. Выглянула в окно. В сквере уже появились дворники. Шебаршили лопатами, соскабливали лёд с дорожек. Опасливо озирались на мужчину. Тот раскачивался так, будто поставил перед собой цель развалить качели.
Может он тоже проиграл войну?

Я разучилась спать в сентябре, когда началась война. Потом война закончилась, а моя бессонница — нет.
Убиваю ночное время как могу. Пишу, перечитываю то, что любила раньше.
Не смогла, к моему расстройству, осилить «Триумфальную арку».
Каждой книге своё время.
Зато на всю жизнь запомнила ошеломительно прекрасное из «Трёх товарищей»: «Небо было жёлтым, как латунь».
Небо. Было. Жёлтым. Как. Латунь.

В сквере ничего не изменилось: дворники, снег, мужчина. Может это Олег Даль раскачивается на качелях, подумала я. Проводит свой последний отпуск в январе. Решила заварить вторую чашку кофе, но вместо этого натянула на пижаму куртку и влезла в ботинки. Пойду посмотрю, может помощь нужна человеку.

Олег Даль оказался круглощёкой девушкой. Сильно заплаканной: узкие щёлочки глаз, вспухшие нос и губы. Всё ясно: поругалась с парнем, ушла в чём была в морозную ночь, раскачивается назло своим придаткам на холодном ветру.
Что бы такое ей сказать, чтобы слезла и пошла домой?
— А у меня бессонница, — сообщила я. И посмотрела со значением.
— Знаю, — отрезала девушка и шмыгнула носом.
Дворники ошалело смотрели на нас.
— Что-то случилось? — наконец решилась я.
Девушка притормозила, слезла с качелей. Вытащила из кармана маску, утёрла лицо.
— А и х.й с ним. Пойду домой.
И пошла.

Я подумала немного и уселась на качели.
Дворники крякнули.
— Я недолго, — обещала я.
— Да хоть всю жизнь! — в один голос разрешили они.
— Минут пять и всё, больше не продержусь. У меня слабая вестибулярка.
Первый дворник принялся расчищать дорожки.
Второй какое-то время наблюдал за мной, потом, пожелав хорошего дня, тоже вернулся к работе.
Москва, 3 января, 6.30 утра. В куполе чернёного неба отражаются неоновые огни.
Раз-два-три-четыре-пять, раз-два-три-четыре-пять.
Не пойду никого искать.

(no subject)

Обычно я готовлю в виниловых перчатках — они тонкие, в них легко работается, да и руки целее.
Но в квартире сестры их не оказалось, потому мясо пришлось мариновать по старинке.
Нарезала свиную шейку, щедро посолила, растёрла в ладонях сушёный горный цитрон, добавила полукольца репчатого лука (немного, чтобы он не перебил вкус мяса), припорошила молотым красным перцем, нежно перемешала — никакого насилия. Убрала на час в холодильник. Рукам было счастье.

Включила духовку на 180 градусов. Тщательно перемыла мелкую картошку, не давая обсохнуть, густо обваляла в белой муке — прямо совсем густо, чтобы образовалась корочка из муки. Надколола каждую картофелину зубочисткой. Поставила в нагретую духовку.
Пока мясо жарилось, картошка запеклась. Осталось всего ничего: стряхнуть с картофелин муку, и, разрезав пополам (в идеале нужно разрывать, но это испытание для самых стойких), посолить и поперчить.

Открыла мамины баночки с аджикой и печёными, с дымком, баклажанами.
Нарезала брынзу. Сполоснула тархун с котемом.
Разлила по бокалам вино — тёмно-красное, с отчётливой кислинкой. Кто любит Кьянти, оценит.
Можно было, конечно, ледяную водку — её гнали из винограда сорта ркацители. Но мы оставили её для хаша. На днях у нас будет хаш.
А пока — жареное мясо с печёным картофелем.
Ели, небрежно разрывая полотно лаваша, на котором от жара тонира проступили старинные армянские заклинания: любить, верить, работать, жить.

И было нам счастье.

(no subject)

Зима начинается с аппетита. Хочется макать горбушку в горячий, кисловато-огненный соус хохоба, и, обжигаясь, подбирать лук, гранатовые зёрна и кусочки мяса.
Хочется сидеть у дровяной печки и наблюдать, как прабабушка переворачивает кончиком ножа тонкие ломтики запекаемого картофеля, внимательно следя, чтобы она присолила обе стороны — у неё прохудилась память, потому приходится многое напоминать.
Хочется, чтобы папа намял в мацун домашнего хлеба, посыпал сахарным песком (любимое лакомство его детства) и кормил нас, рассказывая очередную свою историю.
Хочется, чтобы мама… нет, пусть она не готовит, пусть она возьмёт меня с собой на кировабадский рынок. Хочется плестись за ней хвостиком от прилавка к прилавку, выбирая королёк и мандарины, и недоверчиво разглядывать бархатные круги персиков, гадая, как они умудрились дожить до декабря.
— Если каждый персик завернуть в вощёную бумагу и хранить на верхней полке погреба таким образом, чтобы они не соприкасались, то вполне могут до Нового года продержаться, — словно прочитав мои мысли, объясняет торговка и протягивает самый большой и красивый персик, — ал, гёзал эрмени.
Collapse )

(no subject)

Недавно в Берд приезжали байкеры. В кожаных куртках, шлемах и мотоботах, на громких Харли-Дэвидсонах. Переполошили всю домашнюю птицу, вывели из себя дворовых собак. Те охрипли, облаивая эти нахальные конструкции из пластика, металла, бород и татуировок.
Аборигены держали политес: вежливо здоровались, ломом детали мотоциклов отковырять не стремились (хотя руки чесались). На вопрос где можно вкусно поесть не только посоветовали ресторан Джано, но и бежали впереди, чтобы эти дикари вдруг с дороги не сбились и не довели своим видом до преждевременных родов коров.
Выпроводив непрошеных гостей, перекрестились. Год, конечно, выдался какой-то совсем шебутной: то коронавирус, то война, то мужики в кожаных штанах.
Collapse )

(no subject)

Мама испекла пахлаву. «Из последних орехов», — уточняет.
— Из последних прошлогодних орехов! — суеверно поправляю я.
— А? — задумчиво отзывается она.
Июльское утро тянет хриплый южный джаз, ветер пахнет обожжённой осокой и перезрелой чёрной шелковицей — белая уже сошла, а вот чёрная ещё поживёт, правда, совсем чуть, совсем недолго.

Завтра в Берде Вардавар.
Папа сходил к мяснику Калашникову, прозванному так за бойкую пулемётную речь. Всякий клиент, поздоровавшись, сразу предупреждает: «Ты молча выслушай и делай так, как было сказано». Калашникову нельзя позволять говорить. Иначе из его лавки не уйдёшь, пока не выслушаешь какую-нибудь архиважную лекцию о политической ситуации в мире.
Недавно он даже был легонько бит за приверженность к идее мирового заговора и поголовной чипизации.
Бердцы в мировые заговоры не верят.
Бердцы верят в Вардавар.

Папа замаринует мясо в каменной соли, сушёном горном цитроне и кусачих луковых кольцах. Шашлык получится нежным, сочным, не едой, а благословением. Завернуть в лаваш, заесть брынзой, запить прошлогодним домашним вином — до нового вина ещё далеко, а покупное наши не уважают.
На десерт будет кофе с пахлавой.
Когда я снова окажусь в Берде и обниму своих родителей, не боясь того, что могу их заразить?
Что за горькие времена!

Дочери брата, Софии, недавно исполнилось шесть месяцев. Между мной и ней 49 лет и один день. Целая жизнь. Брат пожарил правильный шашлык, наша нежно любимая невестка Рая накрыла вкусный стол. Пили, правда, покупное вино, цокали недовольно на него языком. Что поделаешь, если домашнее вино в Москве ещё не освоили? По идее давно пора. Вино, а также тутовку и кизиловку. Семьдесят градусов нефильтрованного вызова собственной выносливости. Переварил — считай оставил с носом смерть.

Прилетели вардаварские подарки для меня и Эмиля — серебряные браслеты с нашими инициалами. Эмиль сразу же надел свой, пошёл с друзьями встречаться.
— Может без браслета пойдёшь? — волнуюсь я.
— С какой радости?
— Ну, время непростое, видишь что в Москве творится, на армян нападают.
Пожал плечом:
— Когда, если не сейчас?

В Берде завтра Вардавар. Наводя тягучий полуденный сон, поют цикады. Папа маринует мясо. Мама испекла пахлаву из последних прошлогодних орехов.
Осенью будет новый урожай, новые грецкие орехи и новая солнечная пахлава.
Только так. По-другому я не играю.



пахлава

(no subject)

Назани всегда отвечает, не раздумывая ни секунды.
— Назо, ай Назо, чего тебе хочется?
— Половину подсолнуха.
— Почему не целый круг?
Смотрит, смешно наклонив голову к плечу.
— А тебе тогда чего?
Никто не замечает её красоты. Прозрачных медовых глаз. Худеньких, почти детских, плеч. Тонких нежных пальцев.
Для всех она просто Назани, которая всегда отвечает, не раздумывая.
— Назо, ай Назо!
— М?
— Сколько мне осталось жить?
— Сто лет!
Глупенькая, глупенькая Назани.

Туман увёл за плечо холма плаксивый дождь. Ветер откуда-то принёс запах свежеиспеченного хлеба и молодого вина. Пока не забродило — его можно даже самым маленьким. Немного, на донышке, с малосольным сыром или долькой кислого зимнего яблока. Тем, кто постарше, наливают полный стакан. Выпил, заел горбушкой хлеба, в которую заботливая бабушка натолкала масляных грецких орехов с щепоткой соли. Выскочил на веранду, набрал полное сердце счастья, полетел, расправив крылья, над синими лужами, над полосатой, вязаной в четыре спицы, радугой, к рыжему солнцу.
Назани сидит под старой грушей, смотрит вверх, приложив ладонь козырьком ко лбу. Воздух отдаёт талым снегом и набрякшей землёй. Солнце выткало облачную дорогу, ведущую к небесам. Лети, живи. Не оборачивайся, не сомневайся, дыши!
— Назо, ай Назо! Давай с нами!
Качает головой. Вот ведь трусиха. Разве с такой полетаешь?

Человеческая жизнь — будто счастливый сон. Бесспорная любовь. Безбрежный океан. Живи, ничего не бойся, дыши. И ты живёшь, ничего не боишься, дышишь. Но однажды наступает день, когда ты спотыкаешься. Отчаиваешься и разуверяешься. Вот теперь, говоришь себе, всё. Теперь — точно всё. И именно в тот миг, когда ты готов сдаться — Назани берёт тебя за руку. Смотрит медовыми глазами. Заслоняет худеньким плечом. Протягивает полукруг подсолнуха.
— Назо, ай Назо, худо мне.
— Ничего не бойся.
— Знаешь чего хочется? Того вина. И полетать напоследок.
— Вылечим тебя — и полетишь.
— Назо, ай Назо. Сколько мне осталось жить?
— Сто лет. Слышишь меня? Сто лет!

Блаженны все, кто рядом с этим дураковатым, наивным и беспомощным миром.
Блаженны врачующие. Ибо они оспаривают смерть.
Блаженны жертвующие. Ибо они преумножают.
Блаженны созидающие. Ибо они есть суть промысла Божьего.
Блаженны спасатели. Ибо они ценят клятву превыше слова.
Блаженные сильные духом. Ибо они воины жизни.
Блаженны робкие. Ибо они уязвимы, словно дети.
Блаженны верующие. Ибо они не ведают сомнения.
Блаженны верящие. Ибо они не боятся поражений.
Блаженны раскаявшиеся. Ибо они познают сострадание.
Блаженны оступившиеся. Ибо им есть, куда возвращаться.
Блаженны исцелившиеся. Ибо они вестники надежды.
Блаженны упокоенные. Ибо они теперь молятся о нас.

(no subject)

Сына Енинанц Араксии забрали на войну в последний день июня. Письмо от него пришло спустя двенадцать дней. «Если и дальше будем так отступать, к концу недели окажусь дома».
Других вестей от него Араксия не дождалась. Горько плакала, перечитывая единственное письмо сына. Утерев слёзы, непременно добавляла:
— Хорошее у Ромика чувство юмора. В брата моего пошёл.
И робко улыбалась.

Ромик вернулся зимой 44 года. Угодил в плен под Керчью, бежал. Прорвался к своим, партизанил. Был тяжело ранен. Попал в госпиталь, там его еле выходили. Всё собирался написать матери, но боялся, что не доживёт до выписки. Так зачем зря обнадёживать? Вернулся домой с обезображенным лицом, без ноги. Зашёл к дяде:
— Цаган-дайи, предупреди маму, что я вернулся. Вдруг увидит меня таким, сердце не выдержит.
Жена Цагана накрошила в мацун кукурузного хлеба, заварила чай на травах. Пока Ромик завтракал, её муж, надев папаху, затянув грудь крест-накрест патронташем и втиснувшись в трофейные сапоги, снятые на Первой мировой с убитого немецкого офицера, собрался к сестре.
— Ты главное правильные слова подбери! — напутствовала зубодробительного мужа взволнованная супруга.
— Женщина, только тебя забыли спросить!

Застав на пороге хмуро-торжественного брата, Араксия мгновенно свалилась в обморок — решила, что он принёс плохую весть. Цаган смочил руки, похлопал ее по щекам. Араксия открыла глаза, пролепетала слабым голосом, почему-то на русском:
— Утром… рано…
— Какем дзер драны! — последовал исчерпывающий ответ.
История умалчивает, что было дальше, но выражение, придуманное Енинанц Цаганом, прижилось среди бердцев и употребляется до сих пор.
«Утром рано какем дзер драны» дословно переводится как «утром рано покакаю на вашем пороге», и, уверяю, никакого оскорбительного контекста не содержит. Обозначает оно лишь неожиданную весть, которую принесли вам в душевном смятении, но не успели сформулировать в единственно верные слова.

(no subject)


Раннее утро, Шереметьево, рейс в Тель-Авив.
Молятся хасиды.
Мимо проходят молоденькая мама с трёхлетним сыном. Мальчик останавливается, и, взволнованный происходящим, принимается ковыряться в носу. «Нашёл где этим заниматься!» — пунцовеет мама и уводит отчаянно упирающегося сына.
— Ну и что, что ребёнок немножечко поковырялся в носу! Можно подумать — от нас убудет! — снисходительно бросает ей вслед строго одетая женщина и обращается ко мне: — Двигаемся?
И по тому, как она это произносит, я понимаю, что она не полёт имеет в виду, а эмиграцию.
— Я пока туристом, — туманно отвечаю я.
— Долго не тяните! — предупреждает она и моментально теряет ко мне интерес.

Collapse )

ПС: Ответила не нетрудные детские вопросы Дмитрия Брикмана. Извелась вся!
https://www.youtube.com/watch?v=sDtaHvp3de8&t=3129s

(no subject)

Обещала Зе прийти в её лакский дом с кастрюлей правильно приготовленной армянской толмы. Зе возражать мне не стала. Она с армянами вообще не спорит — с детства знает, что бессмысленно и энергозатратно. Как в том анекдоте — проще дать. Потому мудрая Зе благоразумно согласилась.
Я купила мясо. Придирчиво выбрала виноградные листья. Навертела зимний фарш: говядина и курдюк. Добавила лук, правильную зелень, горсть риса, соль-перец. Тщательно вымесила. Заворачивала умеючи — исключительно крохотными, на два укуса, аккуратными брусочками( крупно завёрнутая толма — позор семье и анафема роду). Поместила на дно кастрюли большую мозговую кость, уложила на нее плотными рядами толму, придавила перевёрнутой тарелкой, залила водой так, чтобы прикрывала на сантиметр. Поставила на средний огонь, как закипело — убавила, давая блюду вдумчиво, не впадая в крайности, довариться.
Collapse )
мама

(no subject)

Наш дом расположен очень удобно: слева продуктовый, справа продуктовый, и напротив, не поверите, тоже продуктовый. Вполне возможно, что, походив по скверу, растущему впритык к заднему двору, можно обнаружить ещё парочку магазинчиков, прячущихся под березами и осинами. Я в сквер не хожу, чтоб ненароком и там не отовариться. А то выйдешь из дому с крохотным списком, а вернешься, навьюченный, как мул. Тащишь пакеты и делаешь вид, что так и было задумано.

У каждого магазина свои хранители. У того, который слева — тихий седой нищий. Большую часть года он проводит у входа. Сидит на ступеньках, совсем сбоку, так, чтоб не загораживать дорогу, денег не просит, табличек жалобных в руках не держит, в глаза не заглядывает. В магазин зайдёт, только когда нагрянут нестерпимые морозы. Правда, дальше контрольных весов не ходит. Охрана называет его уважительно Дмитричем, угощает бутербродами. Если кто-нибудь из прохожих протягивает ему деньги, он в благодарность читает стихи. Взрослым — хайку. Детям — Чуковского. Лицо его — сколотая глиняная чаша, сквозь трещины которой всматривается в тебя небо.
Collapse )