Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

(no subject)

Военные хроники.

Поговорила с дядей Лёвой, папиным братом.
— Как вы там?
— Шикарно!
— Не переживаете?
С неподдельным изумлением:
— А есть повод для переживаний???
(Для непосвящённых, сводка на 16 июля: 6 часов боя, четыре обстреливаемые приграничные деревни, попытка прорыва элитного спецназа противника. Напоролись на ожесточённое сопротивление, отступили, оставив на поле боя два десятка убитыми)
Collapse )

На фотографии папа с дядей изучают генеалогическое древо нашего рода. Потом пойдут играть в нарды. Ну а дальше будет всё как мы любим: дым столбом, клочья веером, небо в алмазах.
Обычная приграничная жизнь.
папа и дядя

(no subject)

На мой вопрос как дела папа пожимает плечом:
— Съездил спозаранку на участок, привёз малины и жёлтой фасоли. Малину твоя мать заморозит — варенье уже сварила. Ну а фасоль приготовит, съедим с чесночным соусом.
— Канонаду в Берде слышно?
— Дочка, всё в порядке, не беспокойся. Мы первыми никого не трогаем, но если полезут — пусть потом пеняют на себя.

Имеем новый очаг войны — снова в нашем районе. Почти уже сутки. Ночью несколько часов было затишье, теперь снова работают артиллерия и танки. Комментировать то, что происходит на границе, нам, мирным жителям, запрещено — сейчас говорят только военные ведомства.

Беглый опрос в закрытой группе тавушцев убедил: люди спокойны, полностью доверяют руководству страны, верят в свою армию. Молятся за солдат.
Погибших у нас нет и дай бог, не будет.

Там, на воюющей границе, папа собирает малину, а мама готовит жёлтую фасоль.
Военных фотографий у меня для вас нет, но есть малина и фасоль.
Малина, фасоль, кастрюля, которой тридцать с лишним лет — и спокойный голос папы — дочка, не волнуйся, всё в порядке.
Такая вот жизнь.

малина

(no subject)

В военкомате. Женщина, молодая, красивая. Без косметики, волосы собраны нелепой детской заколкой в небрежный пучок. Заглядывает в кабинет, но не сразу решается спросить. Её не торопят.
Наконец говорит неуверенным шёпотом:
— Вещи призывника у вас забирать?
Ей отвечают радостными хлопотливыми голосами. У нас, у нас, мамочка, мы сейчас вам всё выдадим! Как фамилия вашего мальчика?
— Агишев.
Ей отдают свёрток.
— Проверьте.
— Что проверить?
— Всё ли на месте?
Прижимает к груди запечатанный свёрток, уходит, спотыкаясь через шаг.

— Мамочка, вы чего ждёте? — спрашивает работница военкомата.
— Сын на медкомиссии, — оправдываюсь я.
— Идите домой, медкомиссия долго, до двух-трёх часов продлится.
— Ничего, я подожду.
Улыбается. Вздыхает.
— Мамочка. Идите домой.
— Хорошо. Только скину сыну смску, что ушла.
Гладит меня по плечу. Люблю людей, которые не боятся прикосновений.

Мамочками нас называют только в двух местах: в роддоме и в военкомате.
Это очень правильно. Это действительно утешает.

(no subject)

Сонечка рассказывает:
Однажды пошла я за хлебом. На полпути началась бомбёжка. Добежала до магазина, смотрю — очередь на полу лежит. Аккуратным таким рядом. Как стояли, так и легли. А продавец им хлеб по карточкам из-за прилавка отпускает. Тоже лёжа на полу. Люди забирают положенное (250 гр. на человека — суточная норма военного времени), и отползают в угол — пережидать обстрел.
— А ты чего? — спрашиваю.
— Легла в конце очереди. Испугалась, что потом нам хлеба не достанется.
Рассказывает — и смеётся.
*
Папа:
Звонок в дверь. Открываю — стоит ваша младшая сестра, 10 лет, мелкая, метр в прыжке.
— Пап, говорит, дай денег, в магазине водку получили, я ящик возьму.
Чуть чаем не поперхнулся. Зачем, спрашиваю, нам ящик водки?
— Война ведь! Пить будем, когда приспичит.
*
Мама:
Возвращаюсь с работы. Дошла до хозяйственного магазина — началась бомбёжка. Заскочила туда, вижу продавец, мой бывший ученик, с невозмутимым видом протирает какую-то железяку. Поздоровался, цокнул возмущённо языком:
— Надежда Андраниковна, тут вёдра, гвозди и вилы, бомба в магазин угодит — вас в клочья разнесёт. Бегите в продуктовый, они как раз растительное масло в бочках получили. Самортизирует.
— А ты почему не идёшь?
— У меня инвентаризация. Закончу — приду.
*
Звонок в дверь. Открываю. Сонечка.
— Чего тебе? — спрашиваю со вздохом.
— Ежевику в вёдрах продают, надо?
— Что я буду с ней делать? Мама в отъезде, а я не умею компот варить.
— Можно подумать! Узнай у тёти Жанны рецепт.
Дала пять рублей, всё равно не отцепится. Вернулась с эмалированным ведром отборной ежевики. Довольная донельзя.
— Ведро так отдали.
— В смысле отдали?
— В смысле ведро наше. Выторговала. Дай денег, пойду за сахарным песком.
Денег дала, тёте Жанне позвонила, разузнала, как варить компот. Закатала десять трёхлитровых банок. Мама вернулась через десять дней. Каждый день ожидания ознаменовывался новой взорванной банкой. Последняя полетела минут за пять до её приезда. Сонечка мне это до сих пор припоминает.
Мне было 16, ей — 8. Первый год столкновений, ещё не страшно, ещё кажется, что всё обойдётся. Мама в Кировабаде — у бабули. В следующий раз, никого не предупреждая, она поедет вызволять её из погромного города. А пока мама в Кировабаде, городе своего детства, и кажется, что войны не будет никогда.

(no subject)

Вика говорит, что времени нет, и расстояния нет, и каждая наша встреча предопределена, как и каждое расставание. Не плачь, когда увёл кого-то из семьи, не плачь, когда у тебя увели, ты ничего не решаешь, просто идешь по следам, которые начертил тот, кто придумал твою жизнь с первого дня и до последнего. Я верю Вике больше, чем себе. Она была там, где мне не довелось, она видела то, что мне и не снилось. Вика встречала ангелов — они разные, крылатые и необъятные, а у некоторых до того страшные лица, что больно смотреть. Она умеет изобразить потусторонье такими акварельными тонами, что кажется — человек, сотворивший подобное, никогда не знал горя. Если спросить её, что она видела и знает, Вика отвечает — ничего. И глядит поверх твоего плеча. Она та часть моей души, которую хочется прикрыть ладонями и никому не показывать. Моё, сокровенное. Не отдам.

Маринка говорит — вот чего ты напридумывала опять, вот чего ты. Прекращай немедленно, у тебя столько всего впереди прекрасного, а ты ерундой маешься. Выкинь всё немедленно из головы, говорит Маринка. Иногда она рассказывает — тихим будничным голосом — о людях, которые всегда с ней, о стареньком дяде Вано, который держался до последнего в своём Сухуми, все уехали, а он остался, потому что дом и виноградник, и на кого он их оставит, его били и грозились покалечить, а он терпел, сдался, когда стало совсем невмоготу, приехал к дочери с вязанкой чеснока и в разных носках, умер от тоски. Или о племяннике, ему велели выкинуть свёрток, который он вынес из отцовского дома, когда покидал его навсегда, выкинь — велели ему и ткнули прикладом в рёбра, он отказался и его расстреляли, а когда он упал, свёрток развернулся, и рассыпались веером семейные фотографии — грузинские дедушки и бабушки, акации в ботаническом саду и жаркий морской берег. Такого в нашей жизни уже не будет — никогда, говорит твёрдо Маринка и смотрит мне в глаза. Я верю ей больше, чем себе. Она та часть моей души, которую хочется выставить на ладони и похвастаться всем — смотрите чего у меня есть. Моё, сокровенное. Не отдам.

Моя жизнь состоит из картинок-воспоминаний, одни с годами выцветают и исчезают, другие не признают ни времени, ни расстояний. Например — босоножки. На высокой танкетке, с бежевыми кожаными ремешками и золотой застёжкой. Они были велики на несколько размеров, поэтому девочка ступала, словно канатоходец-кяндрбазчи по воздуху — раскинув в стороны руки. Платье — шифоновое, нежное, лилово-бирюзовое, развевалось длинным подолом по ветру, на левом запястье качался золотой браслет — она сжала руку в кулак, чтобы он не соскользнул и не упал. Это был, наверное, девяносто второй год, мой город — на краю страны, на краю мира, воюющий, неприкаянный, серо-мглистый, исполосованный рваными тенями, что тянулись от каждого полуразрушенного дома, мой город — потерянный и растерянный, зачарованно наблюдал, как по улице идет десятилетняя девочка — в женском платье, в босоножках на высоком каблуке и дорогих украшениях. Потом кто-то очнулся, перегородил ей путь, молча протянул руку. Она доверчиво протянула свою. И её увели домой. Там была совершенно обыденная для войны история — в бомбёжку погибли мама и младший брат, и девочка с папой остались одни. Однажды, спустя несколько недель после похорон, она надела всё самое мамино нарядное и вышла в военный город. Шла — и улыбалась.
Когда я вспоминаю о ней, у меня меняется тембр голоса и тускнеет взгляд, но Вика говорит, что нам не дано пройти по тем дорогам, по которым мы однажды уже прошли, а Маринка говорит — всё, что мы оставили позади, никогда больше к нам не вернётся, и я верю им больше, чем себе, потому что иначе никак, или верь и живи, или отрекайся и умирай. Я живу.
antisona

Заназан

- Заназан! Ай Заназан! Хочешь грушу?
У Заназан длинные ресницы и сиреневые глаза. Волос густой, медный, без седины. Вьётся непокорными локонами у висков.
Протягиваю ей грушу. Смотрит сквозь, не отводит взгляда.
- Возьми грушу, Заназан.
Качает головой.
У Заназан оливковая кожа в рыжую крапушку. Она у нас необыкновенная, второй такой нет.
- Чем же мне тебя угостить?
Прикрывает рот тыльной стороной ладони – линия жизни нечёткая, короткая, обрывается на половине пути.
- Заназан?
- М?
- Поговори со мной.
Молчит. Пальцы бледные, длинные, на указательном левой руки – простенькое кольцо. Стоит, забавно скрестив ноги. На лодыжке – царапина полумесяцем.
- Когда успела пораниться?
Водит плечом. Улыбается рассеянно, словно в себя.
Хочется обнять, прижать к груди, но нельзя. Заназан не любит, когда к ней прикасаются.
- Если бы умела, написала бы твой портрет.
Смотрит недоверчиво. Поколебавшись, берёт грушу.
- Скажи мне что-нибудь, Заназан.
Уходит, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Мысленным взором слежу, как она спускается по ступенькам – один лестничный пролёт, второй. Выныривает из подъездной стыни в залитый солнцем двор.
- Заназан! Ай Заназан!- зовёт детвора.
Она идёт, не оборачиваясь. Коса перекинута на плечо, кончик стянут смешной резинкой.
Двадцать лет назад была война. Она встретила её беременной. Схватки случились в бомбёжку. Скорую не вызовешь – телефоны молчат. У соседей помощи не попросишь – зачем заставлять людей жизнью рисковать. Терпела до последнего. Когда боль стала невыносимой – собрались с мужем и пошли в больницу. Под бомбёжкой. Мужа посекло осколками навылет, ребёнка не спасли.
- Заназан! Ай Заназан!- зовёт детвора.
Она идёт, не оборачивается.
Живут вдвоём со старенькой свекровью.
- На кого я тебя оставлю, когда уйду?- плачет свекровь.
Заназан улыбается кротко, безмятежно. Протягивает ей грушу.
- М-мм-м.
У неё длинные густые ресницы и сиреневые глаза. Кто-нибудь из вас видел сиреневые глаза? Я видела. У Заназан.

Разновсякое

Уезжаю с 21 по 30-е включительно. На форум в Ереван. Говорю Василию Алибабаевичу – остаёшься за хозяйку. Ибо твой отец ни разу не хозяйка. А сплошное недоразумение. Пускал в туалете воду, разбил крышку бачка. Не спрашивайте как, сам не может объяснить. Жарил мясо – засорил мойку. В общем, хлебом не корми, дай квартиру в поле боя превратить.
-Мама,- говорит мне Василий Алибабаевич,- не волнуйся. Езжай спокойно, я всё беру на себя.
«Вот этого я и боюсь»,- думаю я, но вслух педагогично молчу.
Зато решаюсь на эксперимент.
Collapse )

Манюня отдыхает в пионерлагере «Колагир» или Зарница. Ч. 8, заключительная.

-Девочки, просыпаемся! Быстренько одеваемся и выбегаем на плац. У нас беда!
Мы ссыпались с кроватей и стали лихорадочно выпутываться из пододеяльников. Товарищ Маргарита маячила на пороге, вся из себя тревожная, волосы торчком, никакой тебе причёски под Мирей Матье, никакой сумочки через плечо.

-А что случилось?- недоумевали мы.
-На разговоры нет времени. Надеваем обязательно брюки и свитера, погода сегодня пасмурная. У кого дождевики – берите с собой дождевики. И бегом на плац, там всё узнаете!
-Почему горн не продудел?- скакала на одной ножке Манька, пытаясь второй попасть в убегающую брючину.
-А и верно,- встрепенулись мы,- где Славик?
Но товарищ Маргарита не стала ничего объяснять. Она строго проследила, чтобы все оделись теплее, выставила нас из домика и заперла дверь на ключ.

Мы припустили к плацу. Впереди бежала Каринка. Сестра страсть как любила всякие приключения, и если где-то случалось что-то из ряда вон выходящее – первой оказывалась «на месте происшествия». И первой же потом приносила дурные вести домой.
-Мам,- колотилась она спиной в дверь,- мам, открой! Ты знаешь, что случилось у Софы Симонян?
-Опять принесла вестей с Чёрного моря?- открывала дверь мама. Плохие новости у нас называют вестями с Чёрного моря, видимо потому, что чёрное у людей ассоциируется с трауром и печалью.Collapse )

Ключник Ганс. Сублимация убийства. Истинно мужской рассказ в день 23 февраля

Ключник Ганс собирался на охоту. Он вытащил карабин, надел каску, обмотался патронташем, повесил на грудь бинокль и набил карманы картечью.

Ключнику Гансу срочно нужно было кого-то убить. Ну, или сделать что-нибудь не менее гадкое. Из вариантов разобрать по кирпичику сарай, запереться навсегда в нужнике, приковать себя цепью к чугунной печке он выбрал охоту. Во-первых, это не так накладно, а во-вторых, не надо потом обратно отстраивать сарай.

Шла третья неделя визита швегемуттер. На исходе первой Ганс сбежал на рыбалку. Вернулся изрешеченный комарами и с уловом в одну уклейку, но невероятно счастливый. И даже подобранный индюшачьей гузкой швегемуттеров рот не испортил ему настроения.
«Карга»,- благодушно подумал он.Collapse )

Война

Шли самые тяжёлые годы военного конфликта между Арменией и Азербайджаном. Папа, как врач, как военнообязанный, работал в приграничной зоне. Семью он ни в коем разе не стал вывозить в Ереван, как все, так и мы, сказал.

Жизненный уклад городка Берд Тавушского округа Армении полностью подстроился под войну. Люди знали - если наступило затишье после бомбёжки, то какое-то время не будет стрельбы. Нужно успеть добежать за продуктами в магазин, приготовить поесть, натаскать воды из соседнего дома, если в водопровод твоего угодила бомба, разузнать, всё ли в порядке у соседей и нуждается ли кто в помощи. Collapse )