Category: авиация

Category was added automatically. Read all entries about "авиация".

(no subject)

В тбилисском аэропорту шумно и суетно. К паспортному контролю змеится длинная очередь. Пристраиваюсь в конец, готовлюсь к долгому ожиданию. Предаюсь привычному занятию — наблюдаю людей. В аэропортах они читаются особенно легко, может быть потому, что за занятостью не считают нужным прятаться за масками.
Пятилетний мальчик натягивает на плечи рюкзак вверх тормашками.
— Переверни, — подсказывает мать.
— Не буду! — хмурится мальчик и упрямо надевает рюкзак наоборот.
— Неудобно же! — вмешивается дед.
— Отстаньте!
Мать с дедом переглядываются, прячут улыбки. Мальчик сопит. Повозившись, со вздохом переодевает рюкзак. Поднимает глаза, бубнит примирительно:
— Деда, а деда. Поиграем?
Дед с готовностью выставляет кулак. Декламируют хором:
— Камень-ножницы-бумага…

Две сестры, та, которая постарше — строгая и сосредоточенная молчунья. Другая — легкомысленная и щебетливая хохотушка.
— У нас уйма времени, пойдём мне очки смотреть?
— Зачем тебе ещё одни очки?
— Для счастья!
Старшая смотрит на младшую долгим задумчивым взглядом, та строит ей смешную рожицу.
— Я за это «Триумфальную арку» дочитаю. Обещаю.
— Не дочитаешь.
— Не дочитаю, ага.

Очередь продвигается на пролёт, поворачивается ко мне другим боком. И я вижу женщину. Она рыдает — навзрыд и безутешно. Не пряча лица, стирая бесконечные слёзы ладонями. Поминутно привстаёт на цыпочки, высматривает среди провожающих кого-то. На последнем витке, когда вот-вот уходить, она внезапно расталкивает людей, пробирается к разделяющей ленте. С той стороны к ней подходит мужчина. Она подставляет ему лицо. Он целует её в мокрые глаза, в безвольные губы, в лёгкие каштановые волосы — она заколола их на затылке, он пытается заправить выбившиеся пряди, терпит неудачу, смущённо улыбается, шепчет какие-то слова. Она напряжённо слушает, молчит. Неимоверным усилием отрывается от него. Он надевает тёмные очки. Она протягивает билет и паспорт сотруднику аэропорта, уходит, не оборачиваясь. Удостоверившись, что она не видит, он резко нагибается, упирается ладонями в колени. Очки падают, он их не поднимает, утирает слёзы. Уходит, очки так и остаются лежать на полу.

За стеклянными стенами — изнурённый зноем город. Он не похож ни на один другой, он совсем особенный и по-своему родной. Там я мгновенно оказываюсь в пространстве, где когда-то, может быть, жила. Беспомощная в незнакомых городах, без труда нахожу нужные дома, легко выпутываюсь из бескрайнего лабиринта улочек, распознаю незнакомую мне, но удивительно понятную речь, пригоршнями черпая из неё ясные с детства слова: режани, шушабанди, гижи, караги, дарбази… Ранним утром этот город пахнет пшеничной мукой и бездомными котами. Поздним вечером — перегретым на солнце медяками, бездвижной рекой и густым янтарным вином.
В день расставания он задумчив и молчалив. На прощание обязательно подсовывает картинки, которые отныне будут с тобой. Мальчик с надетым вверх тормашками рюкзаком. Две прекрасные сестры. И мужчина с женщиной — обоим сильно за пятьдесят, а может и за шестьдесят — сложно распознать возраст влюблённых. Они так и стоят, обнявшись, в тбилисском аэропорту. У неё бледные губы и прозрачные глаза. У него трёхдневная колючая щетина и белёсый шрам на левой руке.
Любовь всюду и везде. Всюду и везде.

(no subject)

Всё, что есть у меня на душе — забытые вещи. Серебряное кольцо в аэропорту Бостона. Утром я попрощалась с сестрой и племянницей, а потом наблюдала, как они, неумолимо уменьшаясь, идут по длинной узкой улочке. Эва смешно подпрыгивала, поминутно поправляла лямку рюкзака на плече, чего-то щебетала, Каринка ступала слишком прямо, несвойственным себе осторожным шагом, словно нашаривая дорогу в темноте, и я точно знала, что она плачет. Плакала и я, глупо и навзрыд, как умеют плакать только дети, несправедливо лишённые обещанного подарка. В самолёте обнаружила, что забыла кольцо в аэропорту. Сняла, чтоб не намочить, и оставила на краю раковины. Расстроилась так, что рассказала об этом на своём ломаном английском сидящему рядом пожилому мужчине.
— Вы потеряли его в городе, где живёт ваша сестра, — чуть поразмыслив, сказал он. — Теперь, где бы кольцо ни оказалось, оно будет охранять её.
Я сразу ему поверила.

Всё, что есть у меня на душе — обереги.
— Это тебе, — Вика протягивает странной формы камень с круглой дырочкой в сердцевине, — он последний, остальные уже использованы.
Я перекатываю на ладони тёмный, в рыжих подпалинах, продолговатый камушек. Смотрю вопросительно. Вика вздыхает. Она из тех людей, для которых каждое слово — пытка.
— Один мой знакомый ездил в горы. Сорвался в ущелье, зацепился за корень дерева, росшего на краю. Этот корень пробил камни, они на нём и висели, как бусы. Он их собрал.
Вика умолкает. Я долго греюсь о камушек. Наконец отваживаюсь на вопрос:
— Что с ним нужно делать?
— Нужно встать спиной к реке, загадать желание и бросить его в воду. Обязательно правой рукой. Сделаешь?
Кроме камушка Вика вручает мне каштан, который на самом деле зелёный, хотя и кажется коричневым (мало кому дано угадать, что он зелёный). И крохотный серебряный кулон: крылатый ангел с посохом.
Камушек давно покоится на дне нашей бердской речки. Каштан всё так же притворяется коричневым, хотя я не сомневаюсь, что на самом деле он зелёный. Ангел с посохом теперь всегда со мной — после того, как Вика его подарила, я много путешествую.

Мне всегда везло на хороших людей. Каждый из них вставлял важный кусочек мозаики в ту неоконченную картину мира, которую я себе нарисовала. Каждый привносил то, чего так не хватало мне. Каждый обязательно чему-то учил. По большому счёту, я — результат их стараний. Их бледная тень.
Недавно смотрела интервью Киры Прошутинской с Алёной Хмельницкой. Алёна сказала очень созвучные моему сердцу, поразительные в своей простоте и верности слова: «Мы, дети, выросшие в любви, воспринимаем её как должное. Но без неё мы теряемся».
Я счастливый человек, мне редко выпадало это ощущение беспомощности. Состояние любви — ближнего, к ближнему, к своим и не к своим,— почти никогда не покидало меня. Время идёт, и жизнь непозволительно убыстряется, великодушно оставляя рядом самых близких, самых важных. Самых любящих и милосердных. Им не нужно ничего объяснять, с ними можно не бояться быть слабой или глупой. Перед ними нет необходимости оправдываться — они простили меня накануне дня моего рождения, без условий и навсегда.
Потому всё, что есть у меня сейчас на душе — благодарность и любовь. Благодарность и любовь.

Голоса Америки. Юлия Атоян

Сентябрьский Сан-Диего бликует на солнце, словно перламутровый осколок ракушки. Хочется держать на ладони и долго любоваться, чтоб сохранить для себя его жёлтые полудни и фиалковые закаты, горячий ветер, носящийся опрометью по узким улочкам, беспокойный гул океана — если выйти к нему после полуночи, можно услышать напевы индейских колыбельных.
— Юлька! — от волнения у меня срывается голос.
— Чего тебе, ай ахчи! — по-бердски ласково отзывается Юля.
— Юууулька, как я рада, что ты живёшь в этом сказочном городе, — говорю я.
— Балда!
В Юльке столько нежности, что ею можно растопить все льды вселенной.

Сад маленький, но обжитой, и кто там только не растёт и не плодоносит: гранат, инжир, яблоки, виноград, айва. Ветви граната погнулись под тяжестью плодов, спелый инжир треснул по боку, бесцеремонно выставив на обозрение миру сладчайшую золотистую мякоть. У Юли большой светлый дом, много учеников — она очень востребованный преподаватель игры на фортепиано. У Юли прекрасная семья: муж Алик и две дочери, настоящие красавицы и умницы. У Юли мама Маргарита, которой недавно исполнилось 88 лет. Юля называет её Матильдой. Любые разговоры о том, что она устала от жизни, сердито пресекает — не отпущу! Целует мать в седые волосы — Ма-а-атильдочка моя!
— Как много в тебе любви, — улыбаюсь я.
— Ахчи, не нервируй меня! — отмахивается Юля.

Ходить по мерцающему берегу океана можно бесконечно. Если нет облаков, линию горизонта не отличишь — воздух и вода сливаются в единое полотно. Летят чайки, царапая дно небес острыми крыльями, кричат громко, надсадно. Алик зачерпывает полные пригоршни прокалённого песка, подставляет ладони ветру.
— Точно такой был на бакинской набережной — мелкий, невесомый, серебристый, — говорит, наблюдая, как ветер разносит крупинки песка.
И молчит — долго, невыносимо долго. Я задерживаю дыхание, насколько хватает сил, медленно выдыхаю. Тоже молчу. У каждого своя вырванная из книги жизни страница. У Алика на той странице белоснежный каспийский песок, у меня — арка из сплетённых ветвей платанов, что росли на дороге, ведущей в Ханлар. У каждого свой истерзанный рай.

Юля разливает по чашкам густой кофе. Рассказывает будничным голосом про холодный январь 1990-го. Как ворвались в их бакинскую квартиру, вынесли всё. Пригрозили матери, что вернутся завтра, и если застанут её, убьют. Мать ушла из квартиры в чём была. Перешагнула через свои сапоги и вышла босая в погромный город. Добралась до знакомых, те отправили её на военном самолёте в Россию. Зять с дочерью встречали её в аэропорту. Мать узнала Юлю, очнулась от оцепенения, воздела в жесте отчаяния к небу руки и закричала: «Юля, мы нищие! Мы нищие, Юля!»
Поехали в Берд, в дом покойного деда. Но дядя, брат отца, не приютил их, сказал, что самим жить негде. Хотя дом большой, и комнат много. Так и оказались в Америке.

Мама болеет, нуждается в постоянном уходе. Жалуется на усталость. Часто заводит разговор о смерти, о Берде — там похоронен любимый муж, там осталось её сердце.
— Умру, положите меня в рядом с ним, — просит она.
— Ма-атильда! — целует её Юля. — Ты эти разговоры брось! Ты у меня сто пятьдесят лет проживёшь. А дальше как сама захочешь.
Матильда обнимает меня своими слабыми руками, прижимается губами к щеке. «Пахнешь Бердом», — шепчет мне.
— Обещай дожить до её следующего приезда, — требует Юля.
У Матильды детская улыбка и ясные глаза.
— Обещаю.

Юля выходит из комнаты матери на цыпочках, оставляет чуть приоткрытой дверь — чтоб слышать её дыхание. Матильда спит, трогательно сложив под щекой ладони.
Ночь собрала из звёзд садовую дорожку, выкатила на неё огромный круг луны, здесь она совсем не такая, как в нашем родном крае, не разглядеть на ней обиженного лика девушки, не посочувствовать её горькой судьбе.
Мы сидим на веранде, пьём чай, прислушиваемся к гулу океана. Юля вертит в руках пустую чашку, говорит мёрзлым голосом, не поворачивая ко мне головы: «Самое больное, что пришлось пережить — тот аэропорт 90-го. Зима, промозглый холод. Мама в тонком платье и чужих туфлях на босу ногу. Воздетые к небу её руки — и страшный крик: «Юля, мы нищие. Мы нищие, Юля!»

(no subject)

Я счастливый человек. Мне повезло с родными, друзьями, соседями. Мне везёт с поливальными машинами — они ни разу меня не облили. Хотя могли.
Мне повезло с пожарными — однажды, когда в квартире заполыхала плита, они с такой галантностью вошли в окно, затушили огонь и ретировались, что я даже не успела испугаться.

Мне повезло с преступниками — когда в 94 году грабили банк, где я работала, они меня пощадили, хотя могли выстрелить в ногу. Или в какой-нибудь другой важный орган.

Мне повезло с мужем — на заре нашего знакомства я случайно облила его горячим воском. Хотела убрать подсвечник, а он опрокинулся и облил ему лицо. Муж не дрогнул. Подождал, пока маска застынет, аккуратно её снял, положил на стол и ушёл восвояси. Я думала — навсегда. Нет, вернулся. И вот уже 25 лет я отравляю ему жизнь.

Мне повезло со службой безопасности парижского аэропорта. Сначала я сдала багаж, и только потом сообразила, что забыла вытащить подаренную моей землячкой рассыпчатую гату. В абсолютном аффекте от того, что гата раскрошится и испортит любимое платье от Сары Пачини, я вскочила на вихляющую багажную ленту и побежала (под крики сотрудников аэропорта «мадам! мадам!») к её краю, где практически вырвала сумку из рук юноши, готового её принять. Слезла вниз, с ужасом представляя, как меня скрутят и посадят на пятнадцать суток. И обо мне расскажут во французских новостях. Ладно во французских, обо мне расскажут в российских новостях. Ладно в российских, обо мне расскажут в армянских новостях. Ладно в армянских, обо мне напишут в бердской газете «Вестник Тавуша»! Воображение услужливо подсунуло заголовок разгромной статьи: «Старшая дочь Пашоянц Юрика опозорила своего отца и весь Пашоянц род, устроив дебош в международном аэропорту Париж-Орли».
Видно, по-армянски умею читать не только я, но и сотрудники международного аэропорта Париж-Орли. Не иначе как тоже прочитав этот страшный заголовок, они не стали меня задерживать. Они вообще притворились, что меня нет. И я ушла в сторону таможенного контроля, прижимая к груди гату, авторские экземпляры переведённой на французский книги и журнал «Nouvelles d'Arménie».
«Только ты можешь съездить в Париж и привезти оттуда армянское», — хмыкнул мой сын.
Добытчица из меня никудышная, да.

Так вот, о счастье.
Мне повезло с издателем и редактором. Издатель с какой-то радости продолжает меня издавать, редактор — тактично редактировать, оставляя на полях рукописи трогательные записки (Нариночка, в этом абзаце вы три раза употребили глагол «разувериться», и если это не авторская задумка, давайте мы всё-таки подберём синонимы). Авторская задумка! Ха! Это авторский дебилизм.

Мне повезло с читателями. Они самые чудесные, доброжелательные и великодушные. Они готовы прощать мне косноязычие и нерешительность. Они верят в меня и делают этим сильней.
А ещё они дарят подарки. Потому после вчерашней встречи у меня много всего нового: вязаные шерстяные носки, музыкальные диски (исключительно джаз), книги, цветы, раскраски, рукописные письма, магнитики, открытки, оранжевая лиса, сладкие батончики, пшат, чурчхела. И внезапно — плоскогубцы.
Пойду, починю что-нибудь в квартире, а то давно ничего не ломала.

Это был пост благодарности читателям. Спасибо, мои дорогие, что вы у меня есть. Спасибо, что вы такие прекрасные. Спасибо.

13389166_1065689566831042_784267345_o 13340653_1065689563497709_1235366596_o
с щекаме

2 февраля

Папе сегодня 67.



На фотографии он справа. Дурачится с закадычным другом. Золотые времена – Джо Дассен, брюки-клёш, дети маленькие, управляемые. Особенно Каринка.
Как раз в том году она написала шедеврическое двустишие о папе.
Мы его до сих пор цитируем. Плачем и цитируем:

"Наш папа – настоящий врач и золотые руки.
Любит лазить по деревьям и вырывать зубы".


***

Когда этим ноябрём Каринка отвозила меня в аэропорт, папа возвращался из магазина. Он остановился посреди дороги и долго махал нам вслед большими румяными хлебами-матнакашами.
Папочка, твоя улыбка до сих пор у меня перед глазами.
Я тебя очень люблю, ты знаешь.
С днём рождения тебя, папочка.
Твоя Дмбла.

Дыбр апрельский

Друзья мои, не ходите на Либрусек. На Либрусек вывесили Манюню, в каком-то безобразном виде, скопировали часть неотредактированных рассказов из моего журнала и представили "Манюней".
Увы, это не Манюня.

Я придерживаюсь мнения, что если воруют -- то и фиг с ним. Плохое не своруют. Но воровать тоже надо с умом, что же вы творите, товарищи с Либрусек? Это же форменное безобразие, право слово!

Далее. В свете некоторых критических статей по поводу моих книг. Критикуйте на здоровье, критика штука хорошая, бодрящая. Но. Хочу внести некоторую ясность. Когда выходила первая Манюня, вторая уже была полностью написана. То есть такого, что вышла первая книга и давай издательство изгаляться над Н.Абгарян с требованиями спешно выдать вторую книгу не было! Отвечаю!
Опечатки есть, мы их исправим. Скоро книга выходит "два в одном", всё учтём.Collapse )

Манюня лепит из меня снеговика или Ба снова сказала "господиожетымой"

Зимы в наших южных широтах редко бывали снежными. Температура колебалась где-то в районе нуля, декабрь выдавался традиционно туманным, да таким молочно-туманным, что отменялись полёты самолётов в аэропорту нашего района. Аэропорт находился впритык к границе с Азербайджаном и обслуживал три еженедельных рейса Ереван-Айгепар-Ереван. За этот «впритык» он и поплатился в войну – его разбомбили в первую очередь. Но это потом, в девяностые, а сейчас он представлял собой новенький, недавно отстроенный комплекс, и радовал глаз чистеньким аэровокзалом и идеально ровной взлётно-посадочной полосой.

В нелётные дни по этой полосе сновали куры диспетчера тёти Зины. Тётя Зина жила через дорогу и выпускала кур погулять по большой, огороженной территории аэропорта. Куры важно ходили по заасфальтированной взлётной полосе, остервенело гадили, а потом ковырялись в собственном помёте. Два штатных ястреба аэропорта, Карабас и Барабас, неприязненно следили за курами из своих металлических клеток.Collapse )

Я тебе волым


Вы знаете, большая любовь, она  действительно не забывается.

Давайте я вам расскажу, как я любила в двадцать – самозабвенно, совершенно по-детски. Я думала, брось он меня - и я разучусь дышать.

Нет, давайте я лучше вам расскажу, какой он был красивый и умный, мальчик по имени Радосав Вукович, сербский принц из города Сараево. Он  носил меня на руках и сдувал с меня пылинки, он называл меня Наруся, он шептал – я тебе волым я тебе волым, и мне казалось, что весь мир шепчет вместе с ним…

Нет, лучше я расскажу вам, как он улетал в Сараево – по зову отца, обнимал меня в аэропорту, целовал в глаза и говорил – я вернусь, ты только дождись меня, только дождись. А я стирала слёзы ладонями и дивилась их бесконечному потоку.

Или может  я расскажу вам о закатах в городе Паланга, прямо на берегу моря, ветры раздирали облака в лёгкие перья, а солнечные лучи окрашивали их в золотой и нежно-лиловый. И я стояла на краю этой красоты, оглушённая,  и плакала навстречу ветру, комкала в руках письмо… милая моя…неладное что-то здесь творится…папа болеет…пахнет войной…

Я не знаю, выжил ли в той кровавой бойне мой сербский принц, первая моя большая и благословенная любовь… Я хочу, чтобы, где бы он ни был, его окружали только любящие и преданные люди. Я всё забыла. Я помню всё.

Я тебе волым. Я тебе волым. Волым-неволим.