Дневник Наринэ (greenarine) wrote,
Дневник Наринэ
greenarine

Categories:
Февраль включил отопление. Первыми зацвели фиалки. Следом высыпали подснежники, сильно удивились, но скандалить не стали — чёрт с ним, пусть в этот раз будет так. В мире всё перевернулось с ног на голову, теперь если за январём наступит ноябрь, никто даже ухом не поведёт.
Вдоль заборов и оград повылезли крапива и просвирняк. Река остро запахла талым снегом. Ветер притих и свернулся калачиком под каменным мостом. Старая часовня подставила горбатую спину солнцу, глубоко вдохнула — и выдохнула: хо-ро-шо.

Гуляли с Гаяне и Сонечкой по Берду. Наблюдали, любовались, вспоминали.
Подслушали диалог, очень веселились:
— От какой болезни он умер?
— Странное такое название: синдром беспокойных ног.
После секундной паузы последовал осторожный вопрос:
— В смысле дошевелился ногами?

Мимо, рассыпаясь на ржавые запчасти, проехал допотопный Форд. Из криво припаянного бокового зеркала выскочил солнечный зайчик и, поднимая клубы пыли, поскакал по обочине. Сквозь назойливый шум радиоволн наконец-то прорвался и густо заплескался в потрёпанном салоне голос Нины Симон: «Here comes the sun, little darling, here comes the sun...»
Никогда ещё в феврале не было так много солнца.

— Почему мы так мало живём? Почему нам не отпущено тысячу лет? — задумчиво спросила сестра.
— Потому что мы должны ощущать конечность жизни, чтобы её любить.
Трёхлетний племянник Левон слушал так, будто ловил и понимал каждое слово. Вспомнила, как мне, пятилетней, бабушка показала червивый снег. «Смерть и жизнь всегда хотят рука об руку, запомни это, Наринэ». Я запомнила. Может и Левон сейчас получает именно ту самую «родовую травму», которую будет хранить в памяти всю жизнь?
— Ты понимаешь о чём мы говорим? — спросила я.
Левон показал пальцем на сбившихся в стайку кур:
— Динозавры?
— Птеродактили, ага, — вздохнула Сонечка. — Пошли, маленький утилизатор.

На ужин мы ели суп из просвирняка, заправленный мацуном и чесноком, чуть солоноватую мягкую брынзу, свежевыреченный хлеб (соседка принесла, и, кивнув в глубь квартиры, сообщила заговорщицким шёпотом — для них. «Для кого это для них?» — осторожно поинтересовалась мама. «Для них», — повторила соседка и, удивляясь непонятливости мамы, пояснила: «Для той вашей дочери, которая писатель!»)
Вообразите шквал шуток, обрушившийся на меня.

Знакомый недавно признался: «Кто-нибудь из пацанов прибегал и заявлял, что сёстры Абгарян курят в купальниках на балконе». И всё. И мы часами торчали под вашим балконом, ожидая, когда же вы выйдете!
— Дождались?
— А то ты не знаешь, что нет! Но это не мешало нам ждать и надеяться!
— Оказывается, и мы для кого-то были Градисками.
— Да. А потом вы выросли и улетели, и ветер унёс образ города нашего детства на небеса.

На обратном пути забредаем к разрушенному дому. Всё, что от него осталось — своды окон и груды камня. Надпись под домом передаёт всю гамму эмоций, которую я испытываю каждый раз, когда оказываюсь в городке моего детства.
Я хочу запечатлеть Берд таким, каким его люблю. Но невозможно сфотографировать любовь. Её можно замкнуть в ленту Мёбиуса, словно в Джойсовском «Улиссе» — Love loves to love Love.
И — любить.
Tags: Армения, Берд, Мои, О прекрасном, Сёстры, Я, мои, мои девочки, спасибо, счастье
Subscribe

  • (no subject)

    Поговорить с Димой Брикманом мы собирались ещё в ноябре. Но всё не получалось, и не только потому, что сложно было говорить мне. Сложно было Диме —…

  • (no subject)

    Искали печку долго. Хватали за рукава прохожих, заглядывали им в глаза, не получив вразумительного ответа — разводили руками: ну как же так, это…

  • (no subject)

    Тавушская зима рисует грифельным карандашом наброски: промозглый туман, инейные завитки на шушабандах, хмурый перевал, молчание птиц. Дым дровяных…

Comments for this post were disabled by the author