Дневник Наринэ (greenarine) wrote,
Дневник Наринэ
greenarine

Categories:

Раннее утро, Шереметьево, рейс в Тель-Авив.
Молятся хасиды.
Мимо проходят молоденькая мама с трёхлетним сыном. Мальчик останавливается, и, взволнованный происходящим, принимается ковыряться в носу. «Нашёл где этим заниматься!» — пунцовеет мама и уводит отчаянно упирающегося сына.
— Ну и что, что ребёнок немножечко поковырялся в носу! Можно подумать — от нас убудет! — снисходительно бросает ей вслед строго одетая женщина и обращается ко мне: — Двигаемся?
И по тому, как она это произносит, я понимаю, что она не полёт имеет в виду, а эмиграцию.
— Я пока туристом, — туманно отвечаю я.
— Долго не тяните! — предупреждает она и моментально теряет ко мне интерес.





Две дамы постбальзаковского возраста ищут свои места в салоне самолета.

— Женечка, тут написано, кажется, 17 «жи», — возвещает одна.

— А на что похоже это твоё «жи»? — раздаётся снисходительный вопрос.

— На русское «с». Только с хвостиком.

— И с чего ты взяла, что это «жи»?

— Так хвостик же! (Возмущённо)

— Тоня, ты как хромала на всю голову, так до сих пор и не выправилась!

Прибежала хорошенькая стюардесса, растащила, усадила, пристегнула. Через минуту, отойдя от ссоры, мирно обсуждают какую-то Галю, которая думает, что умнее всех.



Дождавшись, когда отключится табло «пристегнуть ремни», Тоня щедро душится густо-сладкими духами. Подруга тут же принимается чихать.
— Простудилась? — безмятежно осведомляется Тоня.
— Ну как тебе сказать. Чихаю я в двух случаях: если болею, или же если ты передушилась этом говном. Угадай с трёх раз, отчего я чихаю, если! сейчас! я! абсолютно! здорова!!!
Тоня, после довольно долгого молчания:
— Получается, я передушилась.
— Е. твою мать! Мать твою е.! Надо же, догадалась!
Сидящий рядом мужчина, хрюкнув, ныряет лицом в ладони. Я корчусь от смеха, отвернувшись к иллюминатору. Поездка обещает быть незабываемой.

— Цель посещения страны? — осведомляется работник паспортного контроля, разглядывая мои документы.
— Я пишу книжки, — начинаю я издалека. Наслышанная ужасов об израильских пограничниках, весь полёт готовилась к пристрастному допросу, так что теперь готова рассказать о себе всё, начиная чуть ли не с Ноева ковчега.
— Добро пожаловать, — возвращает он мне паспорт.
— И всё?
— Ну, если нужно, могу ещё чего-нибудь добавить. Хорошего вам Израиля. Сойдёт?
В глубоком недоумении ухожу получать багаж. Спрашивается, где рентген в пяти проекциях, отпечатки пальцев, слепок прикуса? «Может в день отлёта будут пытать?» — не теряю надежды я.

Израиль оборачивается забытым секретиком из далёкого детства. Когда вышел во двор дома прадеда, сел под белой шелковицей, прислонился к стволу, прикрыл глаза, подумал о своём… Поковырялся бесцельно в земле, нашарил зелёное бутылочное стёклышко, тщательно его очистил, высвобождая края, поддел пальцем, заглянул внутрь, а там. А тамммм… Настойчивый зов моря, розовая пена облаков, выгнутая скоба линии горизонта, сиплое дыхание ветра, чешуйчатые стволы пальм, люди, львы, орлы… И невозможной, божественной красоты дети. Будто над страной разорвали нарядный пакетик с разноцветными сахарными карамельками, и они, рассыпавшись по дворам и каменным улочкам, обратились в ангелоподобных существ.
— Какие у вас красивые дети! — восхищаюсь я.
— Залюбленные, — говорит Лина. — Мы ведь им ничего не запрещаем. Потому что знаем — исполнится восемнадцать, уйдут в армию, а вернутся или нет — кто его знает!
Молчу, прячу глаза. Такое ощущение, будто обожгли душу.

— Я купила тебе немного еды, — предупреждает Лина, — дня на два хватит, а там ещё куплю.
Теряю дар речи, с ужасом разглядывая ломящиеся под тяжестью свёртков и баночек полки холодильника.
Лина меж тем с невозмутимым видом выуживает из сумки новые свёртки:
— Вот тебе кофе, три вида: этот можно просто залить крутым кипятком и пить, называется «боц», второй арабский, с кардамоном или как там его, а третий совсем обычный, без ничего.
— Т-ты нормальная? — заикаюсь я.
— Не делай мне мозг, женщина, собирайся, идём на рынок.
— З-зачем?
— Может тебе ещё чего из еды надо!
По дороге она развлекает меня рассказами:
— До того, как оформиться в судмедэкспертизу в морг, я лет шесть проработала в библиотеке. Коллекционировала странные фамилии: Косая-Триппер, Берлиндер-Бляу. Было весело. Но в морге было веселее.
Смалодушничала уточнять, что там было веселее.
За неделю пребывания в Израиле нам с подругой удаётся съесть ровно половину того, что Лина припасла мне на два дня.

Кстати, о детях.
Девочка Адас, после встречи с читателями:
— Подпиши мне книжку.
— Не устала? Я много говорила.
— Ничего, я привычная.

Мальчик Леви семи лет:
— А «Манюню» точно ты написала?
— Точно я.
— А мама за книжку тебя похвалила?

Ну и ещё о детях, из подслушанного:
— Сколько у тебя внуков?
— 3.
— Господи, и ты умеешь ими пользоваться?

— Пока Наринэ работала мезузой... — рассказывает кому-то Лина.
— В смысле мезузой? — смеюсь я.
— А как это ещё можно было назвать? Каждый норовил погладить тебя и поцеловать. В жизни не видела столько евреев, готовых кого-то целовать!

Я дитя воюющей страны. Я умею учуять запах смерти там, где её ещё нет. Вся моя взрослая жизнь — борьба с гипертрофированным чувством страха. Я не жалуюсь, просто констатирую факт. Мне до сих пор снится война, я до сих пор оказываюсь под бомбёжкой или же в кировабадской квартире моей бабули, за хлипкой дверью, которую выбивает толпа. Я не умею запретить себе видеть эти сны, но с годами я научилась просыпаться до того, как эта дверь, уступив натиску, слетает с петель.
Мне казалось — я еду в страну собственных страхов. Где каждая стена — плача. Где всякий камень — застывшая боль.
Я ошибалась. Израиль удивительным образом научился жить сегодняшним днём. Не оборачиваясь и не заглядывая в будущее. Делай, что должен, и будет, как должно.
Это не может не восхищать и не служить примером для подражания. Особенно для нас, армян.

Израиль навсегда останется в моём сердце тем самым секретиком из детства. Вышел во двор дома прадеда, сел под белой шелковицей, прислонился к стволу, закрыл глаза... И совсем не важно, что той шелковицы уже нет — когда мы маленькие, деревья подпирают кронами небеса, а когда мы вырастаем, они стареют и их срубают. Главное, что в корнях остаются секретики. Ковырнул пальцами, нащупал осколочек бутылочного стекла, осторожно, не дыша, заглянул под него — и задохнулся от острого чувства узнавания: это же почти моя страна и почти мой народ!
В Тель-Авиве хочется дышать. В Иерусалиме — молчать. А в Яффо — стоять на самом берегу и перешёптываться с морем.
— Наконец-то ты здесь?! — полувопрошает-полуутверждает море.
— Наконец-то я здесь, — отзываюсь эхом я.
— Долго же ты.
— Долго.
— Прилетишь снова?
— Как же не прилететь?
— Я буду ждать.
— Я буду скучать.

В аэропорту Бен-Гуриона людно и суетно, но умиротворяюще пахнет солёным ветром.
— Вы сами собирали багаж? — спрашивает совсем юная, на вид лет 17, сотрудница безопасности. Хочется погладить ее по щеке и накормить пирожками с картошкой.
— Сама.
— Сколько в вашей семье человек?
— Папа, мама… — принимаюсь перечислять я, загибая пальцы.
Она с улыбкой возвращает мне паспорт:
— Счастливого пути.
— И это всё?
— Ну… И мягкой посадки. Так сойдёт?



ПС: Ответила не нетрудные детские вопросы Дмитрия Брикмана. Извелась вся!
https://www.youtube.com/watch?v=sDtaHvp3de8&t=3129s
Tags: Люди, О прекрасном, Я, спасибо
Subscribe
Comments for this post were disabled by the author