?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Стоматологи не дадут соврать: удаление клыка требует особого мастерства. У клыка очень длинный и тонкий корень, который легко можно сломать. И тогда приходится выковыривать его из десны кусочками.
Так вот. За полувековую медицинскую практику папа всего два раза ломал клыки: своему отцу и своему же брату.
Но, вопреки бытующему мнению о врачах, он у нас не суеверный. Потому без страха и угрызений совести продолжал лечить близких и друзей. С особым остервенением — собственных детей.
Слава богу, делал он это стихийно. О наличии у нас зубов вспоминал, когда, как говорят в Берде, «гребешок у него подогревался». То есть в подпитии.

Стадий подогретости гребешка у папы было три.
Первую, самую лёгкую, мы назвали профилактической. Это когда, слегка подшофе, он выстраивал нас в шеренгу и бегло осматривал зубы. Доставалось всем кроме годовалой Сонечки, которая, с поразительной скоростью перемещая из одного уголка рта в другой пустышку, ползала у нас в ногах, почему-то попой вперёд.
По итогам осмотра папа выносил безапелляционный вердикт: Наринэ и Гаянэ завтра в 10 утра должны быть в поликлинике!
— Почему!? — возмущались мы.
— Кариес!
— А у Каринэ, значит, не кариес?
— У неё с зубами всё в порядке.
Каринку мы в этот вечер ненавидели с особой лютостью.


Вторую стадию папиного подпития мы называли забывчивой.
Потребовав широко раскрыть рот и насвистывая под нос эстрадно-незатейливое, он долго и вдумчиво разглядывал наши зубы, поддевая то одну, то другую щеку изогнутым пальцем. Сонечка, безмятежно гуля, размазывала по стене ненавистный шпинатный бебимикс.
— Тебя как зовут? — будто бы между делом любопытствовал папа, заглядывая в рот очередной дочери.
— Пып! — с укоризной мычали мы.
— Захрмар! Я один, а вас много. И всех зовут практически одинаково. Завтра ко мне!
— Жачем?
— Кариес. Как там вас? В общем, ты и ты! Чтоб в десять ноль-ноль были в поликлинике!
— А Каринэ?
— Ей не надо.
Ненависть к Каринке разрасталась до галактических масштабов.

Третью стадию папиного, хм, подпития мы называли патриотической — она будила в нём зов предков. Проведя беглый осмотр и вынеся приговор мне и Гаянэ, он усаживался в кресло, и, изящно заплетаясь языком, приступал к историческому ликбезу. Закончив с лекцией, переходил к вопросам. Мы держали ответ за границы Великой Армении (от моря до моря — от какого моря и до какого моря? — от Чёрного и до Каспия, только Каспий вроде не море — не умничайте!) За византийские армянские династии. За глиняный водопровод в городе Ани, который будет действовать даже после того, как остальные цивилизации исчезнут с лица земли. За Киликию, возлюбившего армянский язык Байрона и мхитаристов. Понемногу, накаляясь, дело доходило до Геноцида. Солнце уходило за горизонт и наступала полярная ночь. Папа усаживал меня за пианино — играть Комитаса. Каринка рисовала карту Западной Армении, отмечая крестиком героические очаги сопротивления. Гаянэ перечисляла боевых генералов, с чьей помощью мы одержали победу под Сардарапатом.
— И благодаря этой победе мы чегоооо??? — задавал наводящие вопросы папа.
— И благодаря этой победе восточные армяне избежали истребления и турки-османы своего не добились! — в один голос отвечали мы.

Растроганный недюжинными знаниями своих дочерей, папа принимался раздавать деньги: кому перепадало три рубля, кому вообще пять. Утром, протрезвев, он, конечно же, забирал их обратно, но оставлял каждой по пятьдесят копеек. На эти деньги можно было разжиться трубочкой с масляным кремом, коржиком, кульком семечек и воздушной кукурузой, именуемой в народе ади-буди. Гуляй рванина!
Вечером, заедая семечки коржиком и закусывая кислыми яблоками, сворованными из сада поликлиники, мы с Гаянэ наблюдали, как Каринка выдирает ноги очередному шебутному мальчику, по несчастью проживающему в ареале ее обитания.
— Может наша Каринка тоже турок-осман? — строила предположения Гаянэ.
— Вполне возможно, — соглашалась я, аристократично сплёвывая семечковую лузгу в ладошку.

Быть дочерью стоматолога — огромное счастье. Во-первых потому, что всегда есть возможность стащить медицинский пинцет, которым, прихватив кусочек дымящегося карбита, можно прожечь навылет спину какому-нибудь зловредному мальчику.
Во-вторых, у тебя под рукой всегда есть акриловая пластмасса. Какой это нужный в хозяйстве материал, знает любой ребенок, у которого папа — стоматолог. Этой пластмассой можно намертво приклеить что угодно и к чему угодно. Можно навонять класс до приступа мигрени у учителя. Можно налепить смертоносных пулек и истребить из рогатки Рубиков по всей республике. И даже за её пределами.

А еще быть дочерью стоматолога выгодно потому, что неубиваемых смешных историй в твоей жизни хоть отбавляй. Например, одна папина пациентка, жуткая трусиха, месяц готовилась к походу в поликлинику. В день икс она всё-таки туда пришла, зашла в папин кабинет, поздоровалась с ним и медсестрой, браво чеканя шаг, пошла к креслу, обошла его, и, вскарабкавшись на подоконник, выпрыгнула в окно. Счастье, что кабинет располагался на первом этаже.
Муж потом возвращал её с извинениями.
— Доктор джан, ты не думай, она со всеми так! Потому к нервапаталогу я её не отпускаю. У него кабинет на 4 этаже, выйдет в окно — кто эту ненормальную поймает?

К чему я всё это вспоминаю.
А к тому, что лучшему в мире папе сегодня исполнилось 74 года.
Живи много-много лет, папочка.
Мы тебя очень любим. Особенно Айк, который вынужден был отдуваться за старших сестёр, когда они, малодушно выросши, покинули родительский дом. Неубедительное владение историей армянского народа брат компенсировал исполнением военных маршей. Лишённый слуха и голоса, брал громкостью. Очевидцы утверждают, что под его немилосердное пение папа стремительно и с явным сожалением трезвел.