?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Описывать Англию — занятие бессмысленное и беспомощное. Это как оказаться ребёнком в сказке: тебе дано увидеть чудо, но не дано о нём рассказать. Всё, что ты можешь себе позволить — это наблюдать. Города, которым никогда не быть твоими. Дома, машины, скверы. Птиц, каменных львов и людей. Девушку в платье Мэрилин Монро и стоптанных кроссовках, джентльмена во фраке, крохотную старенькую китаянку в бумажной короне, белокурого мальчика с перемазанными мороженым личиком — и невозмутимый голос его матери: Эндрю, в следующий раз я таки буду вынуждена указать стрелочками направление к твоему рту!



Англичане вдумчивы и отстранённы. Улыбке они предпочитают извинение. Если все произнесённые ими «sorry» перевести в смех, англичане определённо обретут бессмертие.
Из подслушанного:
— Ты зачем улыбаешься?
— Я улыбаюсь, потому что мне больно.
— Брось маяться ерундой, лучше выпей чего-нибудь.

Наделали шороху, заселяясь в гостиницу.
Забронировали с подругой номер с раздельными кроватями, а они заселили нас в номер с двуспальной.
— Мы не пара! — сердито объявляет она сконфуженному менеджеру.
— Зачем им подробности твоей личной жизни? — смеюсь я.
Марина дёргает плечом:
— После истории с отравлением надо перестраховаться!

Новые лаковые туфли, не замеченные ранее ни в чём подозрительном, выкинули фортель: стали немилосердно скрипеть. Скрыть этот скрип было возможно только одним способом — снять туфли, выйти на сцену босой и обуться там. От этого варианта, как и от версии выдвинуться из-за кулис ползком, пришлось отказаться. Беда заключалась в том, что мне нужно было выйти к читателю из узкого неосвещённого прохода в задней части сцены. Представляли с девушками-организаторами, как я, лаково скрипя туфлями, в могильной тишине побираюсь по проходу, и, споткнувшись о какую-то железяку, с грохотом падаю. В зале воцаряется могильная тишина, за кулисами — тоже. Смеялись до икоты.
Спасла публика, приветственными аплодисментами заглушившая инфернальный скрип. Никогда не радовалась аплодисментам так, как в Лондоне.

В Кембридже впервые в жизни попробовала эль. В настоящем английском пабе, за настоящей «пабской» едой. Больше не буду. В англичане меня всё равно не запишут, зачем тогда родной тутовке изменять!

Вывеска «Байрон гамбургерз». Воображение услужливо подсовывает картинку: юный Вертер мечется на пороге, терзаясь дилеммой есть или не есть?!

— Кэтрин. Кэтрин! Посмотри на меня! 
Девочка сидит, прислонившись лбом к стеклу. За окном кофейни — волнующая жизнь: два молодых грузчика, подтрунивая друг над другом, перетаскивают коробки. Папа ревнует, папа ненавидит всех молодых весёлых грузчиков мира. Папина бы воля — их бы посадили на лондонское колесо обозрения и крутили в небе, не давая спуститься на землю. Дочери всего пять лет, но папа переживает, волнуется, настойчиво зовёт: Кэтрин, посмотри на меня!
Она делает вид, что не слышит.

Наблюдаем за тем, как худенькая высокая девушка занудно поправляет рукава.
— Зачем она не оставит их в покое? — недоумевает Марина.
— Высокие девушки редко задирают рукава, зато постоянно натягивают их чуть ли не на пальцы. Если высокая девушка закатала рукава, значит они ей просто коротки, — объясняю я.
— А нельзя купить такую одежду, чтоб рукава были впору?
Вздыхаю. Попробуй объяснить человеку не-дяде-Стёпе, каково жить с хронически короткими рукавами и брюками! Всю жизнь приходится тут распарывать, а там закатывать, чтоб не выглядеть Шапокляк.

На выставке импрессионистов, после долгого и вдумчивого изучения работы Жоржа Сёра, с подругой Аней высокодуховно обсудили особенности пуантилизма:
— Мурашками рисуют.
— Я бы даже сказала — мурашами!
Интеллект — наше всё.

Простояли перед неумело переданной батальной сценой. Изумление вызывали неубедительные лошади — вызывающе головастые и беспомощно тонконогие.
Аня, после минутного размышления:
— Лошади определённо не его конёк!

По дороге к индийской галерее успели обсудить развод знакомой, на чём свет стоит костерившей бывшего мужа. Пришли к однозначному выводу, что качество человека определяется его отношением к тем, кого он любил. Чем меньше плохого услышишь от него о бывших, тем больше поводов для уважения.

Накрыло совсем неожиданно, в зале ренессанса. На самом входе, повернувшись боком, сидел Моисей Микеланджело. Огромный, плотный, дышащий силой. Дразнящий твою жалкую и неуместную сиюминутность своей безусловной и заслуженной сопричастностью к вечности. Рыдала — от невозможность противостоять такой красоте, приговаривала — мне нечего тебе предъявить и нечем возразить.

Вычитала древнекитайскую мудрость: «Течение даже дохлую рыбу несёт». Смысл в том, что перемены всё равно грядут, бездействуешь ты дохлой рыбой, или же пытаешься что-то делать.
Наблюдала дождь и думала о том, что ничего не хочу, совсем ничего, никаких перемен. Хочу просто быть дохлой рыбой и лежать на берегу Темзы.
Было бы здорово, конечно, чтоб не дохлой, но капризничать не будем.


Залечь на дно в Лондоне. Гулять по городу, пить чай, заглядывать в музеи и книжные лавочки, пить кофе, наблюдать, как зажигается свет в старых чугунных фонарях, зайти в крохотный сырный рай «Paxton & Whitfield», взять молитерно с трюфелем, и обязательно — кусочек нежнейшего «Рейчел», выслушав историю о том, как владелец сыроварни, которого бросила жена, решил в отместку назвать её именем овечий сыр.
Попробовав «Рейчел», понимаешь, что не в отместку он его так назвал. А от тоски.
Идти по Элистан-стрит и повторять про себя джойсовское «Любовь любит любить любовь».
Love loves to love love.

Надпись на бумажных салфетках: «Today is the best day».
Вспомнила тоже джойсовскую «Жизнь — это множество дней. Этот кончится», но возражать не стала. В конце концов, одного другое не отменяет.
Потому — пусть так.