?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Apr. 10th, 2018

— Туман с Куры принесёт холод, — говорит папа.
— Почему?
— Потому что так было всегда, — и папа пожимает плечом с таким видом, словно я спросила о чём-то совершенно очевидном. Что тут, в конце концов, может быть непонятного? После лета наступает осень, ночь предваряет утро, а туман с Куры приносит холод.
Мы едем вдоль границы, с запада на восток, яркое, по-весеннему прозрачное небо сияет так, словно его протёрли мягкой тряпкой, воздух влажен и туг — ночью прошёл дождь, тёплый и обильный, барабанил по скатам черепичных и жестяных крыш, стекал ручейками в дождевые бочки. К утру, наконец-то угомонившись, забил карманы хурджина облаками и ушёл за кривой хребет Северного Яла, оставив за собой чистое небо и промытые до последней крохотной веточки фруктовые сады.
— Паа-п? — тяну я. — Так что там с Курой и туманом?
— Посмотри туда, — папа указывает направо.
Я вытягиваю шею, напрягаю зрение. Наконец замечаю бестелесную полоску дымки, затянувшую уголок неба.
— Ты про ту дымку? Так она же на вид совсем безобидная!
— Это не дымка, а самый настоящий туман-чанг с Куры. Он всегда приносит с собой холод.
— Почему? — глупо спрашиваю я.
Папа ловит в зеркале заднего вида мой взгляд. В недоумении вздёргивает бровь.
— Потому что так было всегда? — я, смущаясь собственной бестолковости, улыбаюсь. Но улыбка быстро угасает, в машине наступает напряжённая тишина. Та Кура, которую мы любили и знали, осталась в прошлом. Её в нашей жизни нет и не будет уже никогда. Если только влажное дыхание реки, беспрепятственно пересекая границу, игнорируя блокпосты и военные ограждения, будет добираться до наших земель, принося с собой холод.
Дорога в Берд — врата в мир счастливых и горьких воспоминаний.

Не дозвонившись до мужа, мама, высунувшись в окно, зовёт его к обеду:
— Юра! Юра!
Папа выныривает из своего кабинета в таким видом, словно его отвлекли от величайшего научного открытия. Не глядя в нашу сторону, спускается по лестнице и направляется к подъезду, чеканя шаг. Он суров и непоколебим, как любой житель гор, идущий на зов женщины.
— От горюшко, — комментирует боевитый экстерьер супруга мама.
Я прячу лицо в ладони, фыркаю. Нити горькой любви, связывающие меня с прошлым и настоящим, музыка моей души, радости мои и моя светлая печаль, мои родители.

— Дед очень обижался, когда я называла твоего отца Юрой, — рассказывает мама, разливая по тарелкам крапивный суп.
— А как он хотел, чтобы ты его называла?
— Юрик. На каждого Юру бурчал: «Значит приехала не пойми откуда, ещё и имя, которым я нарёк сына, ей не нравится!»
Не пойми откуда — Кировабад, второй по величине город Советского Азербайджана. Это как если бы деревенский житель средней полосы России воротил бы нос при виде ленинградца. Мол, приехал не пойми откуда, ещё и моего Доримедонта Дмитрием обзывает!

Туман с Куры затопил Берд от края и до края. Город словно стёрли ластиком с лица земли, оставив там и сям паутину карандашных набросков. Ходи от одного к другому, восстанавливай время и пространство.
Во дворе седого дома, на грубо сколоченной и покрытой шерстяным пледом скамейке, сидят две старушки. Одна большая, круглощёкая и улыбчивая, с детским конопатым лицом. Другая маленькая, чёрненькая и взъерошенная, словно воробушек после проигранной битвы за горбушку. Резво орудуя ножом, чистят просвирняк.
Полненькая, прервав долгое молчание, говорит подруге:
— Наверное я его любила, раз жила с ним, убогим.
Подруга жуёт губами, молчит. Полненькая вздыхает.
Заметив идущего вдоль забора старика, обе как по команде откладывают ножи и, приложив козырьком ко лбу ладони, провожают его немигающим взглядом. Старик, почуяв их внимание, начинает хорохориться: выпрямляет спину, задвигает на затылок кепку, подтягивает штаны, обнажая разномастные носки на худющих кривоватых ногах.
— Ходит с таким видом, словно его вулкан ещё действует! — едко комментирует маленькая.
Полненькая давится скрипучим смехом. Старик, задвинув кепку на лоб, скрывается за углом. Связываться с бердскими суфражистками себе дороже.

В ателье:
— Где талию будем делать?
— Везде!

Запальчивый разговор молодых влюблённых:
— Какого цвета у меня глаза?
— Любого!

Дед, журя нашкодившего внука:
— Какес клхид! (чтоб ты покакал себе на голову)
Внук бурчит виноватое себе под нос.
Я хожу по Берду и собираю нестёртые туманом карандашные наброски в единую картину.
«Счастье состоит в том, чтобы говорить правду, не причиняя никому боли», — утверждал герой бессмертного фильма Феллини. Моя правда проста: Берд — не географическая точка на карте мира. Это частичка моего сердца, лучшая часть моей души. Скорее всего он совсем не такой, каким его увидите вы. Но он абсолютно такой, каким наблюдаю и чувствую его я.

В Ереване почти лето, воздух отдаёт вишнёвым цветом и разогретым на солнце камнем. Первым делом, оказавшись там, закупаюсь овечьим сыром, лавашом и всякой зеленью: тархун, мята, кинза, базилик, зелёный лук, шпинат, свекольная ботва, синдрук. Друг Димка шутит, что мы, армяне, самая травоядная нация в мире. Оттого, мол, нас коровы не любят. Судя по количеству зелени, которую я обычно доволакиваю до квартиры, коровам действительно есть за что нас не любить.
Рассказываю об этом зеленщице.
— Где вы родились? — отсмеявшись, любопытстувет она.
— В Берде.
— А, вот почему у вас такой смешной диалект!
Ухожу от неё с огромным пакетом всякого разнотравья.
— Зато у вас люди хорошие, — кричит мне вдогонку зеленщица.
— Вы думаете?
— Я знаю. Наши сваты из ваших краёв. Образованные и не терпящие фальши люди.
— И, наверное, жутко упрямые?
Она закатывает глаза и вздыхает.
— Чугун погнётся, они — нет.
Это про нас, да. Мы — племя чугуннорожденных. И вся наша сила — в непоколебимом, несокрушимом нашем жизнелюбии. Что рождено, умереть не может. В Берде — уж точно. Приезжайте к нам за бессмертием, нам его ни для кого не жалко.