?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Сентябрьский Сан-Диего бликует на солнце, словно перламутровый осколок ракушки. Хочется держать на ладони и долго любоваться, чтоб сохранить для себя его жёлтые полудни и фиалковые закаты, горячий ветер, носящийся опрометью по узким улочкам, беспокойный гул океана — если выйти к нему после полуночи, можно услышать напевы индейских колыбельных.
— Юлька! — от волнения у меня срывается голос.
— Чего тебе, ай ахчи! — по-бердски ласково отзывается Юля.
— Юууулька, как я рада, что ты живёшь в этом сказочном городе, — говорю я.
— Балда!
В Юльке столько нежности, что ею можно растопить все льды вселенной.

Сад маленький, но обжитой, и кто там только не растёт и не плодоносит: гранат, инжир, яблоки, виноград, айва. Ветви граната погнулись под тяжестью плодов, спелый инжир треснул по боку, бесцеремонно выставив на обозрение миру сладчайшую золотистую мякоть. У Юли большой светлый дом, много учеников — она очень востребованный преподаватель игры на фортепиано. У Юли прекрасная семья: муж Алик и две дочери, настоящие красавицы и умницы. У Юли мама Маргарита, которой недавно исполнилось 88 лет. Юля называет её Матильдой. Любые разговоры о том, что она устала от жизни, сердито пресекает — не отпущу! Целует мать в седые волосы — Ма-а-атильдочка моя!
— Как много в тебе любви, — улыбаюсь я.
— Ахчи, не нервируй меня! — отмахивается Юля.

Ходить по мерцающему берегу океана можно бесконечно. Если нет облаков, линию горизонта не отличишь — воздух и вода сливаются в единое полотно. Летят чайки, царапая дно небес острыми крыльями, кричат громко, надсадно. Алик зачерпывает полные пригоршни прокалённого песка, подставляет ладони ветру.
— Точно такой был на бакинской набережной — мелкий, невесомый, серебристый, — говорит, наблюдая, как ветер разносит крупинки песка.
И молчит — долго, невыносимо долго. Я задерживаю дыхание, насколько хватает сил, медленно выдыхаю. Тоже молчу. У каждого своя вырванная из книги жизни страница. У Алика на той странице белоснежный каспийский песок, у меня — арка из сплетённых ветвей платанов, что росли на дороге, ведущей в Ханлар. У каждого свой истерзанный рай.

Юля разливает по чашкам густой кофе. Рассказывает будничным голосом про холодный январь 1990-го. Как ворвались в их бакинскую квартиру, вынесли всё. Пригрозили матери, что вернутся завтра, и если застанут её, убьют. Мать ушла из квартиры в чём была. Перешагнула через свои сапоги и вышла босая в погромный город. Добралась до знакомых, те отправили её на военном самолёте в Россию. Зять с дочерью встречали её в аэропорту. Мать узнала Юлю, очнулась от оцепенения, воздела в жесте отчаяния к небу руки и закричала: «Юля, мы нищие! Мы нищие, Юля!»
Поехали в Берд, в дом покойного деда. Но дядя, брат отца, не приютил их, сказал, что самим жить негде. Хотя дом большой, и комнат много. Так и оказались в Америке.

Мама болеет, нуждается в постоянном уходе. Жалуется на усталость. Часто заводит разговор о смерти, о Берде — там похоронен любимый муж, там осталось её сердце.
— Умру, положите меня в рядом с ним, — просит она.
— Ма-атильда! — целует её Юля. — Ты эти разговоры брось! Ты у меня сто пятьдесят лет проживёшь. А дальше как сама захочешь.
Матильда обнимает меня своими слабыми руками, прижимается губами к щеке. «Пахнешь Бердом», — шепчет мне.
— Обещай дожить до её следующего приезда, — требует Юля.
У Матильды детская улыбка и ясные глаза.
— Обещаю.

Юля выходит из комнаты матери на цыпочках, оставляет чуть приоткрытой дверь — чтоб слышать её дыхание. Матильда спит, трогательно сложив под щекой ладони.
Ночь собрала из звёзд садовую дорожку, выкатила на неё огромный круг луны, здесь она совсем не такая, как в нашем родном крае, не разглядеть на ней обиженного лика девушки, не посочувствовать её горькой судьбе.
Мы сидим на веранде, пьём чай, прислушиваемся к гулу океана. Юля вертит в руках пустую чашку, говорит мёрзлым голосом, не поворачивая ко мне головы: «Самое больное, что пришлось пережить — тот аэропорт 90-го. Зима, промозглый холод. Мама в тонком платье и чужих туфлях на босу ногу. Воздетые к небу её руки — и страшный крик: «Юля, мы нищие. Мы нищие, Юля!»

Tags: