Дневник Наринэ (greenarine) wrote,
Дневник Наринэ
greenarine

Categories:
На углу Адонца продают молодые грецкие орехи — молочно-сладкие, масляные. Скорлупа распадается на половинки от лёгкого надавливания, оставляя на пальцах горьковатый вкус когда-то зелёной, а теперь потемневшей кожуры. Спрашиваю цену, сетую, что дорого, беру два килограмма. Продавец, чуть поразмыслив, возвращает мне монету в пятьсот драмов — сам знаю что дорого! Вы мне лучше орехами, — улыбаюсь я. Он отсыпает в пакет ещё немного — ешьте на здоровье!
Деревенский обед на скорую руку — вытащить из горбушки мякиш, затолкать туда щедрую горсть грецких орехов, слегка посолить, плотно прижать края, чтоб орехи не высыпались и есть, запивая горьким кофе. Если не дорос до кофе, тебе нальют кисленького алычового компота. Я давно уже доросла, потому завариваю кофе, не позволяя ему закипеть, чтобы не дать осесть густой золотистой пенке. Выковыриваю из горбушки матнакаша мякиш, заталкиваю туда орехи, присыпаю крупной солью. Ем. Если бы ещё тутовое дерево над головой и линялые лоскуты неба среди ветвей — было бы совсем счастье. Но за окном шумный город, уставший от таких как я.


Каждый раз, когда завариваю кофе, вспоминаю историю, рассказанную бабушкой Татой.
— Поженились с твоим дедом,— со смущённым смехом начинала она,— поехали в Ереван на три "медовых" дня. Сорок первый год, до войны несколько месяцев, но мы ничего этого не знаем, мы счастливы и влюблены, ходим по городу, рассматривая витрины магазинов, держаться за руки стесняемся — что люди о нас подумают! В бакалейной лавке на Абовяна впервые увидели кофейные зёрна — мелкие, с горох, тускло-салатовые. Спросить, что с ними делать, постеснялись, у продавца был весьма надменный вид. Попросили взвесить нам триста граммов, вернулись домой. Долго ломали голову, наконец залили холодной водой и поставили на керосинку. Понадеялись, что зёрна разварятся. К вечеру стало ясно, что они не разварятся никогда. Тогда твой дед предложил выпить хотя бы бульон. Выпили весь, невзирая на дичайшую горечь — было жалко потраченных денег. Три дня потом не спали, дед ужасно ругался, я хохотала. Уже после войны в Берд переехали репатрианты. Они нас и научили обжаривать до маслянистого блеска зёрна, ни в коем разе не пережаривая их, и заваривать правильный кофе. Раньше ведь у нас, у восточных армян, культуры потребления кофе не было. Мы, как оно принято было в Российской империи, пили чай из больших медных самоваров.

Репатрианты. Они появились сразу после войны. Французские, американские, бейрутские, итальянские, иранские армяне. На недолгие два года границы Советского союза открылись, а потом задвинулись навсегда, и те репатрианты, которые не успели выехать, остались заложниками в стране, уклад жизни которой приводил их в ужас. Я помню Элижбетту. Ей было под шестьдесят, когда я, семилетняя девочка, обратила на неё внимание. Она была бельгийской армянкой, вернулась на родину предков юной романтичной девушкой, не поставив в известность родителей, которые, естественно, никуда бы её не отпустили. Появление Элижбетты произвело настоящий фурор, ведь никто из бердцев не видел такой красоты: тоненькая, прочти прозрачная сероглазая брюнетка в облегающем фигуру платье, в шляпке с вуалью, в лисьей горжетке, в лаковых перчатках на пуговичках, застёгивающихся на запястье, в чулочках со стрелками, в ботиночках на изящном каблуке. Осознав, что её навсегда разлучили с родными, Элижбетта сошла с ума и прожила всю свою долгую несчастную жизнь в нашем забытом богом захолустье. Она считала, что преподаёт в музыкальной школе, и ходила туда каждый день, сидела в библиотеке до закрытия, листала нотные альбомы или же ухаживала за комнатными растениями. Со временем её шляпка выгорела от солнца, горжетку попортила моль, на чиненные-перечиненные ботиночки невозможно было смотреть без слёз, но носить другое она отказывалась. Мы, дети, называли её "дамой в обносках". Встретив на улице, почтительно расступались, давая пройти. Она рассеянно улыбалась и шла дальше, не прекращая бесконечного монолога, который, казалось, вела с собой даже во сне. Мы не прислушивались к её словам, не до того было, да и кто станет обращать внимание на бормотание сумасшедшей старухи, когда ночью прошёл ливень, и значит никогда не высыхающая миргородская лужа на Маштоца превратилась в океан, где теперь можно не только головастиков ловить, но и глушить карбид! Однажды нас за этим занятием застала Элижбетта. Она постояла на краю лужи, наблюдая за нами, платье висело на ней бесформенным мешком, горжетка отчаянно линяла, заколотая английской булавкой вуаль обветшала, превратившись в мёртвую паутину, мы, удивлённые её вниманием к нашему занятию, умолкли, и тогда, наконец, отчётливо услышали то, что мерным бесцветным голосом на протяжении своей одинокой сумасшедшей жизни изо дня в день повторяла Элижбетта: "Мама и папа, я здесь и люблю вас, мама и папа, я здесь — и люблю вас".
Время шло, мы взрослели, превращаясь из дураковатых детей в дураковатых подростков, дождливую весну сменяло лето, осеняя наши ночи ласковым сверчковым звоном, затем наступала осень, пахла в ноябре скорыми снегами, а Элижбетта всё так и ходила в музыкальную школу, где её сердобольно подкармливали, листала нотные тетради, поливала комнатные растения, и вела бесконечный разговор с давно уже умершими родителями, так и не дождавшимися свою единственную дочь из страны обманутых надежд.

Tags: Армения, Берд, Люди, Мои, Я, маленькие люди, мои, счастье
Subscribe

  • (no subject)

    Фильм «Зулали» оказался под стать своему трейлеру: трогательный, ясный, чистый, словно детское дыхание. Я не смотрела его, я заново проживала всё то,…

  • (no subject)

    Галина Юзефович — критик созидающий, работающий не на скандал, а на читателя. И интервьюер она замечательный, искренний и открытый. Мне с ней было…

  • (no subject)

    Была у Мамиконяна. Подготовилась основательно: тщательно почистила зубы, а заодно выдернула нить из десны, чтобы доктору было меньше возни. Роб…

Comments for this post were disabled by the author