Дневник Наринэ (greenarine) wrote,
Дневник Наринэ
greenarine

Categories:
Вот, например, Ваноянц Эрминэ. Не девушка, а подарок судьбы. Скромная, вежливая, красивая. К тому же трудолюбивая — хлопочет по хозяйству с утра и до ночи: убирается, готовит, стирает-гладит, за садом-огородом ухаживает. Куда ни глянь — везде у неё образцовый порядок, даже вздорный укроп на грядках по ранжиру растёт: с этого края вполне пригодный в пищу, с того — всякая мелюзга.

Куры у Эрминэ ведут себя, как трепетные дореволюционные гимназистки: ходят чуть ли не под ручку, потупив взор, не шумят, перьями не сорят (к гимназисткам, как вы понимаете, перья никакого отношения не имеют). Несутся исправно, два раза в день — утром и вечером. Яйца все как на подбор хорошенькие, чистенькие, хоть сразу на пасхальный стол подавай. Петух — золотисто-пёстрый красавец, в отличие от других сородичей, глотку бестолково не дерёт, а чуть ли не оперные арии выводит. Исполнив с чувством одну арию, слетает с частокола, чтобы поухаживать за какой-нибудь курочкой, и сразу же возвращается обратно — за следующим проникновенным исполнением.

Гуси-индюшки наблюдают эту картину со смешанным чувством одобрения и зависти — кому-то арии, а кому-то — молчаливая опостылевшая возня. Эрминэ, словно учуяв их настроение, выносит миску с зёрнами кукурузы и кидает им угощение щедрыми горстями, восстанавливая справедливость: если кому-то выпало счастье любить, то у других должна быть возможность хотя бы сыто поесть. Покормив птицу, она стоит на веранде, радуясь ласковому солнечному теплу. Во дворе, подхваченные дыханием ветра, раздуваются в паруса крахмальные пододеяльники-наволочки. В прохладном погребе, в специальных бурдюках, дозревает козий сыр — остро-солоноватый, во вкраплениях листочков горного тимьяна. В деревянной квашне доходит опара — сегодня пятница, добрый день, чтобы затеять хлеб. Скоро Эрминэ затопит печь, замесит тесто. К вечеру мир наполнится ароматом свежего домашнего хлеба. Она выставит благословенные караваи на просушку — чтобы ушёл жар, потом уберёт их в большой ларь. Ест Эрминэ мало, если бы не Варужан, хлеба хватало бы надолго. А так приходится каждую неделю печь.

Вот, например, Парсеганц Варужан. Если посмотреть на его хозяйство с какого-нибудь, положим, кудрявого облака, можно подумать, что это и не хозяйство вовсе, а вырытый под строительство дома котлован. Кругом беспорядок и развал: частокол лежит на боку, с крыши осыпается черепица, в каменной печи третий год живёт сварливая и жутко глазливая сорока — если она заведёт свой стрекот, непогоды не миновать. В погребе мирно соседствуют насквозь проросшая прошлогодняя картошка и многодетное паучье семейство. В огороде колосятся сорняки. Груша дюшес, единственное упорно плодоносящее дерево в саду, выродилась в терпкую лесную мелочь — теперь она пригодна только для самогона, притом самого неуважаемого, снисходительно называемого в народе «калошевкой». Куры носят такие лица, что боишься подойти — они если не выклюют печень, то покалечат её точно. Петух смахивает на злого чернявого пирата, орёт целый день с крыши сарая, наоравшись вдоволь, кидается коршуном вниз и давай шумно любить свой гарем. Гуси-индюшки наблюдают эту картину со смешанным чувством одобрения и зависти — кому-то витиеватые утехи, а кому-то — опостылевшая мимолётная возня.
Варужан птичьи трагедии игнорирует — высматривает Эрминэ.
— Эрмо, а Эрмо!
Не оборачиваясь, она бросает на ходу:
— Не начинай опять!
Он перешагивает через опрокинутый частокол, направляется вразвалочку к ней.
— Замуж за меня пойдёшь?
— Я с ума ещё не сошла!
Он отламывает от свежевыпеченного хлеба хрустящую горбушку. Она выносит на подносе сыр, отварное холодное мясо, аджику. Он жуёт, шумно выдыхая — остро!
— Вкусно? — любопытствует она.
— Спрашиваешь!
— Ешь и уходи. У меня дел невпроворот.
— Завтра свататься к тебе приду. Не забудь надеть нарядное исподнее.
— Варужан!!!
— Аджан!*
— Захрмар** тебе, бесстыдник, а не аджан!
— Если забор подниму, замуж за меня пойдёшь?
— Поднимешь, как же! Пятый день на боку лежит.
Он до вечера возится с частоколом, она каждый раз, проходя мимо, фыркает.
— Всё равно замуж не пойду!
— Да кто тебя спрашивать будет!
— Украдёшь что ли?
— Зачем украду? Сама напросишься!
— Ага, держи карман шире.
— Эрмо, а Эрмо.
— Цав у дард!***
— Умираю с тебя!

С того края забора выводит оперные рулады золотистый петух. С крыши чердака дерёт глотку чернявый. Куры несутся, как подорванные. Сорока великодушно молчит — значит завтра снова будет погожий день. Гуси-индюшки настороженно притихли, наблюдая необъяснимую и прекрасную человеческую любовь.
В углу сорочьей печи лежит целое богатство: блескучие фантики, ленточка серебристого серпантина, сломанная серёжка, часы без ремешка, две чайные ложки, осколок бутылки, погремушка, старенькое обручальное кольцо. Если отмыть его от копоти и грязи, можно прочитать почти стёртую гравировку: «Моей Эрминэ». Прабабушка Варужана потеряла это кольцо, когда полоскала в реке бельё. Сорока спустя век нашла и припрятала. Лежит кольцо в куче ненужного хлама, ждёт своего часа. Однажды Эрминэ поставит перед непутёвым женихом условие — хочешь жениться, приведи в порядок хотя бы печь. Варужан побухтит, но за дело возьмётся. Сороку потом с почестями переселят на чердак. Кольцо Варужан будет на мизинце носить: в память о прабабушке и в знак любви к жене.

Вот, например, жизнь. Такая, какой мы хотели бы её видеть. Такая, какой она должна быть. Пусть будет, эли. Пусть.
.
*Аджан — аюшки
**Захрмар — змеиный яд
*** Цав у дард — боль и горе.
Tags: Армения, Берд, Я, рассказики, счастье
Subscribe

  • (no subject)

    У гор своя несокрушимая правда. За той правдой ты и добираешься до них из-за тридевять земель. Карабкаешься, превозмогая усталость, на самую вершину,…

  • (no subject)

    У ереванского мая характер девицы, на которой отказались жениться. Потому ереванский май ежедневно выдаёт всю палитру капризов, на которую способна…

  • (no subject)

    — Смотри, смотри чего я налепила! — с разбега виснет на матери рыжеволосая девочка. Личико у неё кругленькое, розовое, переносица усыпана солнечным…

Comments for this post were disabled by the author