Дневник Наринэ (greenarine) wrote,
Дневник Наринэ
greenarine

Categories:

Сны о городе солнца




-Гяль бура!- у нищего морщинистая ладонь – узкая, с длинными, причудливо загнутыми кончиками пальцев. Локоть не разгибается – неправильно срослись кости после перелома. Нищий улыбается беззубым ртом и кивает мне.- Гял бура!

Я хочу подойти, но мама крепко держит меня за руку:
-Стой на месте!
-А что он сказал?
-Он сказал – подойди ко мне.
-А почему нельзя подходить?
-Нельзя и всё,- мама поворачивается к нищему спиной, роется в сумке. Достаёт из кошелька несколько монет, кидает в баночку для мелочи.
-Пошли,- говорит мне.
Нищий протягивает обезображенную руку – ладонь беспомощно сгибается в запястье, он что-то быстро говорит, в речи много звуков «я» и грубого, на выдохе – «п». Смеётся неожиданно визгливым, резким смехом.
-Иншалла,- говорит мама, и мы уходим.

-Мам, а что такое «иншалла»?
-Так говорят азербайджанцы. Иншалла – дай бог.
-Но ведь мы тоже говорим – дай бог.
-Ну да. Бог один, но все его по-разному называют. Мусульмане называют его Аллах.
-А кто такие мусульмане?- не прекращаю расспросы я.
-Люди.
-Тогда почему ты не дала мне к нему подойти?

Мама не отвечает. Она крепко сжимает мою руку и убыстряет шаг. Мне непонятно, почему она так странно себя ведёт.
-Смотрим сначала налево, потом направо,- напоминает мама, когда мы переходим улицу.
Я послушно поворачиваю голову, стараюсь не отставать. Чувствую затылком взгляд нищего. Мне нравится его взгляд, затылку от него тепло и щекотно.
-Нам сюда,- мама ныряет в высокую арку.
-В булочную?- уточняю я.
-Да.
В булочной пахнет сладким – плюшками, печеньем «Курабье», мятными пряниками. На прилавке, рядом с деревянными счётами, стоят два больших подноса. На одном плавится тёмными боками огромный брус халвы, на другом – кунжутные козинаки. Эту булочную я запомнила на всю жизнь – тяжёлая, гладкая на ощупь деревянная дверь, отдающая старым и немного сырым, металлические решётки, запирающиеся на большой амбарный замок. Замок находится с внутренней стороны решётки, поэтому продавщице каждый раз приходится просовывать руки через прутья и вслепую, царапая ключом стекло, отпирать витрину. Вдоль стен высятся полки со свежим хлебом. Мы всегда берём маленькие, величиной с ладошку, кирпичики белого – к завтраку, и чёрный, обсыпанный семенами кориандра – к обеду.

У продавщицы большой живот, золотые зубы и густо обведённые сурьмой глаза. С мамой она любезно здоровается, расспрашивает, как дела, отвешивает килограмм халвы – отрезает из серёдки, там, где она не обветрилась и не изошла масляными слезами.
-Возьми, яхшы гыз,- протягивает мне пахнущий семечками бумажный свёрток.
Я прячу руки за спину. Мне не нравится взгляд продавщицы – тяжёлый, недобрый, он пронизывает так, что делается больно в животе.
-Её нищий напугал,- извиняющимся тоном говорит мама и забирает свёрток,- не обижайтесь, пожалуйста.

Мы выходим из булочной. Я иду за мамой, держусь одной рукой за её сумку, а другой цепляюсь за подол платья – для надёжности. А то вдруг отстану, дверь захлопнется, и продавщица кинется запирать железные ставни, чтобы оставить меня в булочной навсегда!
-Ты почему не взяла халву?- спрашивает мама.
-Эта тётя мне не нравится,- я отцепляюсь от маминого подола, но сумку не выпускаю.- Она нехорошо на меня смотрит.
-Не придумывай,- говорит мама.
-Она как ведьма из сказки «Гензель и Гретель»,- настаиваю я,- у неё дом из хлеба, крыша из пряников, окна сахарные, а сама она злая-презлая.

-Ну с чего ты это взяла?- мама садится на корточки, заглядывает мне в глаза. Я обнимаю её за шею – у меня самая красивая на свете мама – у неё высокие брови, большой лоб и карие глаза в золотистую и зелёную крапушку.
-Я её боюсь,- шепчу я маме на ухо. Мама пахнет сладким и солнцем. Она выросла в Кировабаде, это её город, поэтому каждый раз, когда возвращается сюда, начинает пахнуть солнцем. И финиками. А у нас туманы, каждый божий день туманы, они стремительно расползаются по склонам холмов, волоча за собой свои длинные ватные шлейфы. Я привыкла к ним, как к себе самой, и не умею быть солнечной. А мама не умеет быть туманной. Поэтому она немножко не понимает меня. Поэтому она не чувствует угрозы, исходящей от продавщицы с густо насурьмленными глазами и не подпускает меня к безобидному нищему.
Я обнимаю маму и гляжу через её плечо. По улице, перекликаясь громкими звонками, проезжают желтопузые трамваи – таких трамваев в Кировабаде много, она ползают по городу большими толстыми гусеницами и греют свои бока на жарком солнце.

-Ай хала, Анастасияиванна! – зовёт бабулю соседка тётя Бэла. Тётя Бэла высокая, грузная, с отёчными ногами, большими руками и длинной косой. Коса тяжёлая, пушистая, в крупный медный локон. По вечерам тётя Бэла распускает её, свешивается с балкона вниз головой и расчёсывается деревянной расчёской. Волосы подхватывает жаркий дух, поднимающийся с опалённой земли, и играет ими. Тётя Бэла похожа на старую русалку, и всё, что осталось от её былой красоты – это живые, вьющиеся на горячем ветру водоросли волос.
-Ай хала,- кричит тётя Бэла,- Анастасияиванна! Приходи ко мне на сырдак!
-Обязательно приду,- кивает бабуля и оборачивается к маме,- Надя, а на какое блюдо меня Бэла пригласила?
-На сырдак.
-Это жареное в масле сладкое тесто?
-Нет, мама, это баклажаны с помидорами. Ты столько лет живёшь в Кировабаде, могла бы уже выучить названия восточных блюд.
-Выучить-то выучила, но всё равно путаю!

Два раза в неделю мы ездим на центральный городской рынок – за продуктами. Мама тянет меня за руку к фруктовым рядам, а мне хочется туда, где развалы плюшевых диванных подушек – лиловых, малиновых, канареечных, ярко-бирюзовых.
-Фу какая безвкусица,- говорит мама.
-Мне просто посмотреть,- объясняю я.
-Нечего там смотреть,- отрезает мама.

-Нэчяядии?- молодая, красивая женщина перебирает персики длинными, переливающимися на солнце перстнями пальцами. Торговка – смуглая старуха в цветастом платке, протирает краем рукава капельки пота над верхней губой – жарко. От такой жары спасает только горячее питьё. Торговка доливает из термоса чаю в стеклянный стакан, шумно отхлёбывает.
-Бир манат!
-Рубль? Чего так дорого?- одёргивает руку женщина.
-А чего в таких украшениях пришла?- отрезает торговка.
Женщина обиженно уходит. Торговка смотрит на меня поверх стакана. Громко хмыкает, выбирает самый большой персик, протирает ладонью и протягивает мне,- ал!
-Спасибо,- я забираю персик. Он тяжёлый и шершавый. От лёгкого прикосновения кожица слезает лохмотьями, открывая сочную мякоть.
-Тебе по двадцать копеек отдам,- говорит торговка маме.
-Я так бедно выгляжу?- смеётся мама.
-Я всем по двадцать продаю. А этой, в кольцах, и за три рубля не отдам. Ишь, вырядилась!
-Адын няди?- обращается она ко мне, пока мама выбирает персики.
-Как тебя зовут?- переводит мама.
-Наринэ,- важно отвечаю я.
-Гёзал эрмяни,- одобрительно кивает торговка.

Мне часто снится город моего детства – святые нищие на тротуарах пыльных улиц, огромные, в три обхвата, чинары, шумные базары в россыпи золотистого винограда и медовой хурмы.
Дохлая крыса в вонючем мусорном бачке – брюхо неожиданно розовое, беззащитное, лапы большие, страшные, тесно прижаты к туловищу. Бесконечно длинный хвост запутался в объедках.
Жаркие, жаркие июльские ночи – душные, вязкие. Чтобы спастись от жары, приходится смачивать простынь и накрываться ей. Пока простынь влажная – можно жить.

В моих снах о Кировабаде я всегда маленькая. Зажигаю свечи в церкви Мец Жам – мне не хватает росту, я поднимаюсь на цыпочки, и мама заслоняет мою руку ладонью – чтобы я не обожглась о горящие свечи. Луплю крашеные яйца, а потом, пока никто не видит, быстро-быстро отковыриваю и съедаю краешек нарядной пасхи. Стою у высокой ограды могил. Дядя Миша протирает белым платком портреты на камнях. Платок покрывается бурыми пятнами, дядя Миша комкает его в руке, убирает в карман. Я читаю по слогам надписи на камнях – Агаджановы Шушаник, Араксия, Михаил, Андраник…
Гуляю по жаркому городскому скверу. Протягиваю десять копеек мороженщице в застиранном до дыр белом халате. Пробиваю талон в весёлом жёлтом трамвайчике. Подглядываю с бабулиного балкона, как старая русалка тётя Бэла расчёсывает свои длинные волосы...

Вавилон моего детства – тебя не вернуть, не забыть, не отпустить.
И никогда. Никогда. Никогда – не простить.

.

Фоторабота Петра Ловыгина lovigin
Tags: Мои, Я, люди которые всегда со мной
Subscribe

  • (no subject)

    У гор своя несокрушимая правда. За той правдой ты и добираешься до них из-за тридевять земель. Карабкаешься, превозмогая усталость, на самую вершину,…

  • (no subject)

    У ереванского мая характер девицы, на которой отказались жениться. Потому ереванский май ежедневно выдаёт всю палитру капризов, на которую способна…

  • (no subject)

    — Смотри, смотри чего я налепила! — с разбега виснет на матери рыжеволосая девочка. Личико у неё кругленькое, розовое, переносица усыпана солнечным…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 291 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • (no subject)

    У гор своя несокрушимая правда. За той правдой ты и добираешься до них из-за тридевять земель. Карабкаешься, превозмогая усталость, на самую вершину,…

  • (no subject)

    У ереванского мая характер девицы, на которой отказались жениться. Потому ереванский май ежедневно выдаёт всю палитру капризов, на которую способна…

  • (no subject)

    — Смотри, смотри чего я налепила! — с разбега виснет на матери рыжеволосая девочка. Личико у неё кругленькое, розовое, переносица усыпана солнечным…