Дневник Наринэ (greenarine) wrote,
Дневник Наринэ
greenarine

Categories:

О том, чего не вернуть

Маринка рассказывает.
У нас был знакомый парикмахер, Жорик. К нему весь город стричься ходил.
И вот как-то приходим в парикмахерскую, а у Жорика в кресле сидит очень некрасивая женщина. Беспощадно некрасивая – огромная голова на короткой толстой шее, изрытое оспинами лицо, три поперечные волосинки. И Жорик эти три волосинки старательно стрижёт.
- Ах как красиво,- периодически восклицала женщина, изучая свой отражение в зеркале.- Ах как красиво!
- Очень красиво,- соглашался Жорик,- очень!
Мы молча отводили глаза.
Когда женщина ушла, Жорик обернулся к нам и развёл руками:
- А что я должен был говорить?

***

Маринка рассказывает.
Однажды сын дяди Гурама влюбился в польку. Привёз её знакомить с родителями. Звали её Йолой, потрясающей красоты была девушка – высокая, тоненькая, зеленоглазая. Вышла на следующий день прогуляться по набережной в коротеньких шортах, половина попы наружу. Движение в городе встало. Дядя Гурам собрал её вещи и принёс к нам домой:
- Эту б.ядь к себе на порог не пущу. Пусть у вас живёт.
Мама встала руки в боки:
- Ага, а к нам всех б.ядей приводить можно, да?

Не знаю, говорила что-то мама Йоле или нет, но та свой гардероб обуздывать не стала. Жила у нас почти месяц, каждый день меняла наряды. Я в жизни таких красивых платьев не видела – летящие, тонкие, прозрачные. Как только Йола уходила на пляж, мы с моей подругой Анжелкой примеряли её наряды.
Однажды она вернулась раньше времени и застала нас в эпицентре преступления. Ругать не стала, обещала перед отъездом часть своих платьев нам подарить.
Мы её отъезда ждали даже больше, чем дядя Гурам. Каждый день спрашивали, на какое число у неё обратный билет.
После отъезда Йолы мы с Анжелкой стали самыми нарядными девочками города. Правда, никуда в этих платьях пойти не могли. Так и носили их дома, ловили свои отражения в зеркалах.
Никогда больше мы такими красивыми не были.
Никогда.

***

Маринка рассказывает.
Дочка дяди Вано, Наташа, постоянно жаловалась на отца. Говорила – невозможно на улицу выпустить. Обязательно что-нибудь выкинет. То все деньги первому встречному нищему отдаст, то кого-нибудь домой приведёт. Наташа говорила ему – папа, это Москва, тут люди разные! Он не слышал её, не понимал. Однажды вернулась с работы, а дома какой-то бомж ошивается. Оказывается, папа его на рынке подобрал, помыться привёл.
- Наташа, дочка,- говорит,- ты же видишь какой он добрый человек. Не ругайся, он сейчас помоется и уйдёт. Я его уже покормил. И из одежды кое-чего дал, а то в обносках ходит.

Так и не смог привыкнуть к Москве. Выходил на балкон, провожал закат.
- Тут всё такое огромное, и небо на земле лежит,- говорил.- У нас оно на плечи гор облокачивается, а тут словно большой ладонью землю прикрывает. Куда ни глянь – везде небо.
Скучал по солнечному вкусу настоящих овощей и фруктов, по своим мандариновым садам скучал. По увитой виноградной лозой деревянной веранде.

Когда вторая дочка дяди Вано наскребла денег на дом в Зугдиди, он уехал к ней. Там яблоневый сад, каменная печка, где раз в неделю пекут настоящий пури – хрустящий, лёгкий, тонко-воздушный.
Он гладил горячий пури ладонью, ел мало, говорил мало. Боялся признаться, что дело не в пури.
Как-то пошли с внуками на речку. Дядя Вано ушёл за камень – переодеться, да там и остался. Запутался в штанине, упал и умер.
Наташа сразу даже не поняла, когда сестра позвонила и сказала, что папа умер.
- Какой папа?
Волком выла.

Маринка говорит – у нас многие так ушли. Тянули до последнего, крутились, как могли. Как только у детей всё более-менее устаканивалось, умирали.
Не смогли смириться с тем, что случилось.
- Когда пришлось уезжать,- Маринка делает паузу, подбирая слова,- оттуда... из Сухуми. Он ведь не сразу уехал, он до последнего оставался. Его несколько раз били, грабили, говорили – не уедешь, убьём. Уехал, когда совсем невмоготу стало. Собрался за десять минут, вещей совсем не осталось – всё вынесли. Сосед пришёл, поохал:
-Вано, куда ты уезжаешь, на кого такой большой дом оставляешь? И сад огромный. Давай я хотя бы у тебя его куплю.
-Сколько дашь?- спросил дядя Вано.
Сосед пожевал губами.
- Пятьдесят рублей.
-Дарю,- сказал дядя Вано.- Ничего не надо. Дарю.
Приехал к дочери в разных носках.
Нищих домой водил, последним делился.
Не прижился ни в Москве, ни в Зугдиди.
От тоски умер.

Tags: Люди, мои девочки
Subscribe

  • Памяти Алена

    Ереван включил джаз. Запутался солнечными лучами в кронах платанов, полежал на чахлых газонах, подставив лицо пронзительно синему небу. Вытащил на…

  • (no subject)

    Февраль включил отопление. Первыми зацвели фиалки. Следом высыпали подснежники, сильно удивились, но скандалить не стали — чёрт с ним, пусть в этот…

  • (no subject)

    Тавушская зима рисует грифельным карандашом наброски: промозглый туман, инейные завитки на шушабандах, хмурый перевал, молчание птиц. Дым дровяных…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 318 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • Памяти Алена

    Ереван включил джаз. Запутался солнечными лучами в кронах платанов, полежал на чахлых газонах, подставив лицо пронзительно синему небу. Вытащил на…

  • (no subject)

    Февраль включил отопление. Первыми зацвели фиалки. Следом высыпали подснежники, сильно удивились, но скандалить не стали — чёрт с ним, пусть в этот…

  • (no subject)

    Тавушская зима рисует грифельным карандашом наброски: промозглый туман, инейные завитки на шушабандах, хмурый перевал, молчание птиц. Дым дровяных…