Дневник Наринэ (greenarine) wrote,
Дневник Наринэ
greenarine

Categories:

Муж рассказывает

Через наш город, разделяя его ровно пополам, текла бурная, рыжая от жёлтой глины река. Детям плавать в реке было строго запрещено – она была очень быстрой, пенной, вся в рытвинах глубоких водоворотов. Но мы с братом были очень упрямыми детьми, любой запрет воспринимали как инструкцию к действию. Поэтому каждый день убегали поплавать. Правда, уходили подальше от города, дабы не попадаться на глаза взрослым. А чтобы они не вычислили, что мы нарушаем их запрет, плавали голышом.
-Почему?
-Когда плаваешь голышом, загораешь полностью, и предательских следов от белья на теле не остаётся.

Однажды, пока мы ныряли в реку с высокого берега, кто-то украл нашу одежду. Сначала мы поплакали, потом пробрались на свалку, нашли какие-то полиэтиленовые пакеты. Обмотались ими, закололи деревянными прутиками на бёдрах и потопали домой. Идём и плачем, знаем, что таки да, влетит.
Полиэтиленовые пакеты держались на честном слове, и через какое-то время благополучно отвалились.

На окраине нашего города стояла чёрная часовня. Я нигде больше не видел таких часовен – тёмная, с узкими окнами-бойницами, вытянутая вверх серебристым шпилевидным куполом. Купол смахивал на минарет, крест на нём был невесомый, тонкий, даже с небольшого расстояния невидимый, и распознать в такой постройке христианский храм было практически невозможно. Поговаривали, что когда-то здесь жили кармелитки. А потом они куда-то ушли. В годы моего детства в часовне проводила свои молебны малочисленная католическая община, оставшаяся в городе после ухода французов. Мы иногда прибегали туда и, завороженные сладким запахом ладана и отблеском свечей, подолгу сидели на узких скамейках, разглядывая огромное, тяжёлое, скорбное распятие.

Иногда, впрочем, крайне редко, у входа в часовню оставляли новорожденных детей. Обязательно вкладывали в пелёнки записки – мусульманский ребёнок или христианский. Почему мусульманских детей подкидывали к христианскому храму – я не знаю, ведь в городе была большая мечеть. Вот в эту мечеть монахи и относили мусульманских новорожденных. Там над ними читали специальную молитву, а потом подыскивали им приёмные семьи. Христианских детей монахи обязательно крестили. И тоже устраивали в приёмные семьи – к своим. Редко кого из детей отдавали в приюты – почти всех усыновляли. Наши берберские соседи, хотя у самих было три ребёнка, забрали двоих – мальчика и девочку. И я тебе клянусь – любили усыновлённых не меньше, чем родных.

Но я отвлёкся.
Чем ближе город, тем медленнее мы шли. Скоро засеребрился в летнем мареве знакомый шпилевидный купол. Мы дошли до часовни, встали на её пороге и пустились в безутешный плач. Представь себе картину – два балбеса, пяти и семи лет, грязные, обгоревшие на солнце, с жалкими голыми пиписьками, стоят на входе в часовню и ревут в три ручья. Через пять минут вокруг нас собрался весь приход. Чем больше становилось людей, тем горше мы рыдали.
-Неужели их подбросили?- заголосила какая-то женщина в большой белой панаме.
Народ мигом подхватил – подкидыши, подкидыши.

-Чьи вы дети?- вышел к нам монах.
Брат при виде монаха собрался, плакать перестал. Сложил руки ковшиком, прикрыл своё мальчуковое достоинство.
-Мы уже ничьи дети, мы подкидыши!- выпалил.
Я почему-то словам брата безоговорочно поверил и сорвался в рёв. А брат, перекрикивая меня, рассказывал дальше, как нас бросили мама и папа, а старший брат подавно бросил.
-И даже одежду у нас забрали, говорят – идите куда хотите, а мы вашу одежду продадим и купим себе Мобилет.
-Что купят?- опешил монах.
-Мобилет!

Мобилет – мотоцикл. В автопарке нашего города имелся только один Мобилет, и принадлежал он косому Хакиму по кличке Тбуз. Это был насквозь ржавый, времён Шарля де Голля мотоцикл Пежо. Но все его упорно называли Мобилет. Тбуз чинил его молотком и сваркой – тут приварит, там приколотит. Глушитель у мотоцикла давно уже отвалился, и если мы слышали его протяжный вой, то знали, что у нас есть ещё полчаса, чтобы доделать свои дела. Потому что только спустя полчаса за оглушительным рёвом из-за поворота выскакивал мотоцикл Тбуза, и вся ребятня нашей улицы стремглав летела за отчаянно ревущим и чадящим монстром. Кстати, заправляли Мобилет смесью масла и бензина. Заправщик на глаз заливал в канистру масло, доливал бензина, несколько секунд эту канистру тряс, а потом заправлял адской смесью Мобилет. И по тому, как Мобилет чадил и отплёвывался, становилось понятно, что заправщик и в этот раз промахнулся с правильными пропорциями.

Услышав про Мобилет, толпа задохнулась от возмущения:
-Что за бессовестные люди, отказались от детей, чтобы сэкономить на Мобилет!
-А фамилия у вас какая?- спросил монах.
-Мы её не помним!- зарыдал брат.- От голода забыли!
У монаха сделалось такое лицо, что стало ясно – сейчас он снимет свою рясу, натянет на грудь патронташ из осиновых кольев и пойдёт убивать моих родителей.

К счастью, мимо проходила наша тётка. Подошла узнать, что случилось, и в раскалённой праведным гневом толпе узрела заплаканных сыновей своей младшей сестры.
-Что вы здесь делаете?- встала руки в боки она. Толпа сбавила обороты. По слухам, в нашем роду несколько столетий назад водились настоящие сефарды, поэтому в гневе женщины нашей семьи были не просто страшны, а чрезвычайно страшны. И даже смертельно опасны. Видимо, пошли в предков-пиратов.
-Что они здесь делают?- дыхнула огнём на монаха тётка.
Толпа притихла.
-Это ваши дети?- спросил оробевший монах.
-Это дети моей сестры. И я вас ещё раз спрашиваю, что они здесь делают. Голые!
-Но они подкидыши!- заволновалась толпа.
-Подкидыши?- вылупилась наша тётка.- Эти?!- и вперила свой длинный блестящий ноготь мне в лицо.
-Эти,- пискнул я.

А далее было вот что. Тётя схватила нас за шкирки и поволокла домой. Мы плелись по городу, голые, несчастные, в бахроме из соплей, и исходили потоками слёз. За нами, держась на безопасном расстоянии, шла толпа. По дороге она разрасталась новыми деталями – зеваками, нищими, странствующими дервишами, гимназистками, ослами, торговцами водой и мулами. Возле рыночной площади нам навстречу выскочила мама – кто-то из соседей донёс, что Анка ведёт домой её голых сыновей, а за ней идёт весь город – выяснять, как это она посмела продать детей сестры в рабство Тбузу в обмен на его Мобилет.

Здесь муж всегда делает глубокомысленную паузу.
-Наказали?- каждый раз выдыхаю я.
-А то! Притом наказывали нас не мама с папой, а старший брат. Он отводил нас в баню, сначала охаживал ремнём, потом купал, а потом каждому выдавал по сантиму. Знаешь сколько всего можно было купить на сантим в шестьдесят девятом году? Целый круассан, вазочку ванильного крема и стакан фанты. Или хрустящий багет и большую тарелку жареных в масле сардин с капелькой жгучей аджики и вялеными маслинами. Или…
-Больно бил?- перебиваю я.
-Больно. Он бил, а я плакал и прикидывал в уме, на что этот сантим потрачу.

***

Мой муж родился за границей. Брат, с которым он плавал в реке, вырос в большого умницу, красавца, талантливого писателя и художника.
Потом он ушёл в политику, в глухую оппозицию. Кончилось всё очень печально – в возрасте 27 лет брат погиб при невыясненных обстоятельствах. За три года до этого, тоже при невыясненных обстоятельствах, погиб их отец – махровый оппозиционер, социалист. Гибель отца и брата выжгла в душе моего мужа дыру размером во Вселенную. Говорит он о них крайне редко, если вспоминает, то только смешное, из далёкого детства.
Он с большой грустью об этом смешном вспоминает.
Даже когда про стоянку ослов на Фиалковой улице рассказывает – было в их городе специальное место, где люди оставляли ослов, платили сторожу и уходили по своим делам. А потом возвращались и забирали их.

-А откуда сторож знал, своего осла забирает человек или не своего?- спрашиваю я.
-По выражению морды вычислял,- отвечает муж, и я до сих пор не знаю, шутит он или нет.


Tags: Мои, Мои мальчики
Subscribe

  • (no subject)

    У гор своя несокрушимая правда. За той правдой ты и добираешься до них из-за тридевять земель. Карабкаешься, превозмогая усталость, на самую вершину,…

  • Памяти Алена

    Ереван включил джаз. Запутался солнечными лучами в кронах платанов, полежал на чахлых газонах, подставив лицо пронзительно синему небу. Вытащил на…

  • (no subject)

    Февраль включил отопление. Первыми зацвели фиалки. Следом высыпали подснежники, сильно удивились, но скандалить не стали — чёрт с ним, пусть в этот…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 315 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • (no subject)

    У гор своя несокрушимая правда. За той правдой ты и добираешься до них из-за тридевять земель. Карабкаешься, превозмогая усталость, на самую вершину,…

  • Памяти Алена

    Ереван включил джаз. Запутался солнечными лучами в кронах платанов, полежал на чахлых газонах, подставив лицо пронзительно синему небу. Вытащил на…

  • (no subject)

    Февраль включил отопление. Первыми зацвели фиалки. Следом высыпали подснежники, сильно удивились, но скандалить не стали — чёрт с ним, пусть в этот…