Дневник Наринэ (greenarine) wrote,
Дневник Наринэ
greenarine

Пунктиром

В Берде очень низкое небо. Оно стелется по синему краю горизонта, размывая косые линии холмов в акварельную зыбь. Оно опрокидывается на старую черепичную крышу с тяжёлым вздохом столетнего старика:
-Пшшш…
-Пха-пха-пха,- откликаются полотенца и покрывала. Бельевая верёвка тянется через длинный двор, на ней аккуратным рядом вывешено приданое Вардануш – младшей дочери дяди Сето. Вардануш уже двадцать, девушка на выданье, вот и выставили на всеобщее обозрение её приданое – восемь махровых полотенец, три комплекта постельного белья, кухонные льняные полотенца, два густо-розовых покрывала, простёганные шерстяные одеяла – тяжёлые, душные… На высоком заборе подставил спину солнцу огромный тёмный ковёр – у Вардануш достойное приданое. И отец у неё уважаемый в Берде человек, и мать настоящая Меликян – из рода, первым заселившим это забытое богом ущелье с развалинами старого замка на вершине рыжей горы.

У Вардануш длинная коса, пушистые ресницы и туфли на высоком каблуке. Она неуверенно вышагивает по двору, цепляя каблуками мелкие камешки – привыкает быть взрослой. Послезавтра у неё «ншан» – придут сваты просить её руки. Вардануш, алея щеками и ступая осторожно боком, вынесет на подносе кофе, сядет рядом с матерью, опустит глаза…
Проходя мимо забора, я украдкой провожу ладонью по бордовому боку ковра. Он пахнет до боли знакомо – временем, деревом, каменной стеной. Внизу, по краю, выткано: «† М. А. 1884 год, Ханлар. †».
Старый ковёр. Он многое видел, многое помнит. Такие на блошином рынке Еревана уходят за большие деньги. Здесь в каждом доме имеется такой ковёр. Летописец.
«† М. А. 1884 год, Ханлар. †».
Нас там нет. И уже не будет. Никогда.
*
Кладбище увеличилось, стоит почти впритык к домам. Дерево над могилой Таты разрослось, ушло в бок, облокотилось веткой о высокий купол деревянного навеса. Они похоронены совсем рядом, мои бабушки. Тата, Шушик, Кнарик.
Здравствуйте, дорогие мои. Ваши мужья пережили вас на двадцать лет. Каждую – на двадцать. Вы ушли первыми, совсем молодыми, непростительно молодыми. Мне до сих пор больно об этом думать.
Вы в моём сердце – навсегда. Вы со мной, пока есть я.
*
Хожу по кладбищу, среди старых могил.
Карадагян Катинка. Год рождения 1912. Год смерти 1942. От семи сыновей.
Молодая, красивая. 1942 год, умерла в войну. К тридцати годам родила семерых сыновей. Могила ухоженная, лежат свежие гвоздики. Хороших сыновей родила Катинка.
*
-Смотри,- папа показывает на чёрный надгробный камень. Крупный седой мужчина, в окружении двух женщин, Парандзем и Ольги.
-Обе его жены, первая, Парандзем, была ведьмой, жила в горах, заговаривала только детей,- рассказывает папа.
-Почему только детей?
-Не знаю. Но дети после её заговоров больше не болели. Умерла в 38-м. Вторая жена у него была русской. Бросила всё в Ростове, переехала к нему. Умерла в 56-м.
-Пап, это нормально, что их похоронили в одной могиле?
-А где надо было вторую жену хоронить?
Всматриваюсь в даты.
-Он умер в 70-м. Значит они лежали рядом 14 лет, ждали его.
-Им, наверное, было о чём поговорить.
-Пап!
-Я не шучу, дочка.
*
Часовню реставрировали совсем недавно. Когда ровняли двор, из-под земли вылезли старые хачкары. Аккуратно обсыпанные землёй, в несколько рядов, они лежали пластами друг на друге. Денег их поднять нет – это кропотливая работа, требующая большой осторожности. Несмотря на несокрушимый вид, хачкары очень хрупкие – чуть что не так – рассыпаются в осколки.
Никто уже не помнит, почему их засыпали землёй. Может, от очередного нашествия иноземцев прятали. Многие здесь побывали – персы, византийцы, арабы, монголо-татары, турки… Когда пришли монголы, люди забрали весь свой нехитрый скарб и ушли в неприступные горы. Войска хана какое-то время недоумевали в низинах, потом пошли дальше. Так местное население спаслось от истребления.
Хачкары по новой засыпали землёй, накрыли для верности тонкими бетонными плитами. Когда-нибудь их поднимут. А пока люди ходят по ним в часовню. Прямо по хачкарам. Так было, и так, наверное, будет.
Небеса наверху, небеса под ногами.


*
Узнала у папы, что в нашем роду, по линии Таты, были священники.
Приноравливаюсь к новости, пытаюсь свыкнуться с ней.
Пока не очень получается.
*
Когда деревья были большими, мы были маленькие. А потом мы выросли, а их срубили.
Холмы стоят голые.
Я их помню другими, покрытыми вековыми лесами.
В годы безвременья безбожно вырубали деревья. Людям надо было как-то выживать, ни электричества, ни газа. Вырезали в окнах отверстия для труб дровяных печек, топили кухню, там и жили – ели, спали. В остальных комнатах гулял ветер, обтянутые плёнкой окна (в войну выбивало стёкла, а новые не вставляли) пропускали сырость. Погибли библиотеки, фотографии… Мама оплакивала каждую книгу, каждую рассыпавшуюся в руках карточку. Дети учились в больших военных палатках – землетрясением разрушило школу. Невыносимая, невыносимая тяжесть бытия…
Помню, как мама готовила творческий вечер Байрона. Репетировала со старшеклассниками спектакль в промозглом помещении, при свете свечи.
-Зачем? Зачем???- спрашивала я.
-Надо жить,- говорила мама.
Надо жить.
Живём.
*
В позапрошлом году откуда-то пришли шакалы. Их никогда не было в наших горах. Были волки, лисы, медведи, кабаны. Но шакалы?
Теперь они воют где-то совсем рядом, протяжно, со всхлипами…
Очень тяжело от этого на душе. Тяжело и тревожно.
*
В Ереване немало молокан-дворников. Во дворе дома Гаянэ убираются три женщины, три поколения – бабушка, дочка, внучка. Высокие, светловолосые, в тёмных платках, длинных платьях.
-Можно сфотографировать вас?- прошу я.
-Нет-нет,- качают головой, уходят поспешно.- Нельзя.
Они берутся за самую тяжёлую, низкооплачиваемую работу. Другую не позволяет им вера. Молокане так усмиряют свою гордыню.
Думаю, царская Россия многое потеряла, выдворив их в восемнадцатом веке к нам.
*
Напротив большого, переливающегося яркими огнями супермаркета стоит древняя старушка. На голове – настоящий динг – специальная, в несколько слоёв, туго накрахмаленная «башенка» из ткани, накрытая поверх светлым платком. Длинное платье. Руки в рыжих крапушках.
-Ты откуда, дочка?- улыбается.
-Из Берда.
-Живёшь где?
-В Москве.
-Значит в России?
-Да.
-Иногда возвращайся. А живи, где тебе живётся.
-Хорошо.
-Не забывай нас.
-Не забуду.
*
Главное, когда уезжаешь, не расплакаться.
Главное увезти с собой их лица – улыбающегося отца, выглядывающей в окно мамы, смеющеющихся сестёр.
Они рядом – всегда. Они рядом, пока есть я.


Tags: Армения, Мои, Сёстры, Я, люди которые всегда со мной
Subscribe

  • (no subject)

    Февраль включил отопление. Первыми зацвели фиалки. Следом высыпали подснежники, сильно удивились, но скандалить не стали — чёрт с ним, пусть в этот…

  • (no subject)

    Тавушская зима рисует грифельным карандашом наброски: промозглый туман, инейные завитки на шушабандах, хмурый перевал, молчание птиц. Дым дровяных…

  • (no subject)

    Москва. 5.35 утра. В пустом, освещённом неоновыми фонарями сквере кто-то раскачивается на качелях. Мощно, судорожно, взахлёб. С моего семнадцатого…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 263 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • (no subject)

    Февраль включил отопление. Первыми зацвели фиалки. Следом высыпали подснежники, сильно удивились, но скандалить не стали — чёрт с ним, пусть в этот…

  • (no subject)

    Тавушская зима рисует грифельным карандашом наброски: промозглый туман, инейные завитки на шушабандах, хмурый перевал, молчание птиц. Дым дровяных…

  • (no subject)

    Москва. 5.35 утра. В пустом, освещённом неоновыми фонарями сквере кто-то раскачивается на качелях. Мощно, судорожно, взахлёб. С моего семнадцатого…