Дневник Наринэ (greenarine) wrote,
Дневник Наринэ
greenarine

Categories:

Глава 7. Манюня празднует Первомай

Мама говорит, что про Первомай надо или хорошо, или никак. Никак – это, наверное, молча.
Только попробуй о Первомае молча, когда в этом году прошла первая в истории нашего района демонстрация! Раньше демонстрации у нас не проводились, городок счастливо прикидывался глухой провинцией и ограничивался просмотром празднества по телевизору. Но в середине апреля грянула строгая директива из Еревана, и у нас началась новая, насыщенная политической и прочей коммунистической активностью жизнь.
Так как уступать столице в размахе проводимого мероприятия руководство района не собиралось, в организацию демонстрации впряглись все – театральная труппа Дома Культуры, музыкальная и художественная школы, а также ансамбль песни и пляски консервного завода «Светлый путь». Весь цвет района, можно сказать. Руководил процессом третий секретарь райкома товарищ Минасян, маленький, толстый мужичок с задорно торчащими параллельно плечам ушами и абсолютно лысым, в мелкую рыжую крапушку, черепом. Помимо завлекательной внешности товарищ Минасян обладал ещё двумя качествами: абсолютным самодурством и неиссякаемыми залежами воистину болезненной фантазии. По безумным идеям, которыми он неустанно фонтанировал, можно было написать обширный научный труд о природе и тонкостях неадекватного поведения человека в период шизофренического обострения.
«Если уж организовывать Первомайскую демонстрацию, то такую, чтобы обзавидовались все!»- решил товарищ Минасян и рьяно взялся за дело.

Первое, что пришло в шебутную голову третьего секретаря – это пустить вперёд колонны скульптуру Мухиной «Рабочий и колхозница». Желательно в натуральную величину. Ну, или хотя бы в человеческий рост, но тогда уже на высоком постаменте.
-Главное, чтобы серп и молот были настоящие. Орудия труда муляжом быть не должны, это издевательство над простым рабочим народом и потакание подрывной политике империалистов!- потребовал он у директора художественной школы.
Возмущению худющего и костлявого Патрика Мовсесовича не было предела:
-Вы понимаете, что требуете невозможного? Во-первых, где я возьму такое количество гипса, а во-вторых – у нас ни одного мало-мальски соображающего скульптора!
-Гипс не проблема. В больнице попросим.
-Как это в больнице?
-Переломы они чем фиксируют? Гипсом? Гипсом! Вот и попросим у них мешок-другой.
-Вы что, хотите, чтобы я из медицинского гипса вылепил вам рабочего и крестьянку?- нехорошо прищурился Патрик Мовсесович.
-А что? Нужен специальный гипс?
-Да чёрт с ним, с гипсом!- окончательно вышел из себя директор художественной школы.- СкУльптура откуда возьмёте? Тоже в больнице попросите?
-А ты на что?- не преминул съязвить товарищ Минасян.
-Я художник-абстракционист!- отбрил Патрик Мовсесович.
-Гхмтху,- подавился нахлынувшими эмоциями третий секретарь райкома.- То есть лепить ты совсем не умеешь, да?
-Да! В смысле нет! Тьфу ты!- окончательно запутался директор художественной школы.- В общем, не умею я лепить.
-Рисуешь абст… асбт… как ты назвал?
-Абстракционизм. Я рисую абстрактные картины.
-Это какие?
-Аллегоричные. Метафизические. Отвлечённые.
Крапчатый череп товарища Минасяна возмущённо заполыхал огнём.
-Фантастические,- выкинул белый флаг Патрик Мовсесович.
-Это когда вместо головы жопа что ли?- оживился третий секретарь райкома.
-Товарищ Минсаян!
-А чего это товарищ Минасян? Можно подумать это я рисую всё шиворот навыворот! Ладно, фиг с вами, делайте лозунги и транспаранты. Я что-нибудь другое придумаю!

Повезло на скульптуру театральной труппе Дома Культуры. Под бдительным оком третьего секретаря режиссёр Каспарьян полдня выбирал актёров на роль Рабочего и Колхозницы. Кастинг закончился ближе к ночи. Товарищ Минасян ещё какое-то время бесновался в костюмерной, отбирая для актёров подходящие наряды. Пока Рабочий и Колхозница переодевались за ширмой, он скрашивал своё ожидание, как мог. Восторженно цокая языком, щупал гладиаторский костюм Спартака. Нырнул в мантию Ричарда II, запутался в складках, еле выбрался. Зачем-то перенюхал отчаянно линяющие боа. Исчихался до икоты.
Далее ходил с важным видом вокруг будущей скульптуры, вносил рацпредложения.
-Колхознице сделайте широкую корму,- велел он режиссёру.
-Зачем корму?
-Где это вы видели колхозницу без кормы?
-У Мухиной,- огрызнулся Каспарьян.
-Вот и совершенствуйте статую Мухиной. И обработайте белой краской!
-Кого обработать краской? Зачем?- испугался режиссёр.
-Рабочего и колхозницу. Чтобы походили на гипсовую статую.
-То есть как это на гипсовую статую? И как вы себе это представляете? Гипсовые статуи будут маршировать во главе колонны?
-Зачем маршировать?- развёл руками товарищ Минасян.- Где это видано, чтобы статуи ходили?
«Кто-то из нас определённо сумасшедший. И это явно не я»,- решил режиссёр Каспарьян. Вслух говорить ничего не стал, побоялся разгневать сановного организатора мероприятия.
-Так как насчёт белой краски?- выпятил губу товарищ Минасян.
-Легко загримируем под гипсовые статуи,- кивнул Каспарьян.
-Вот и славно. Насчёт двигающейся платформы у меня есть некоторые соображения.
-Двигающейся… чего?- поперхнулся Каспарьян.
-Платформы,- снисходительно повторил товарищ Минасян.- И надо поговорить с директором музыкальной школы. Который час? Ладно, уже поздно, оставлю на завтра.

Директор музыкальной школы была крепко озадачена ночным звонком режиссёра Каспарьяна.
-Мария Робертовна, вы это!- инструктировал шёпотом Каспарьян.- Он вроде буйный, но не опасный. Просто шибко активный и немного, хм, инфантильный. Главное – не сопротивляйтесь и со всем соглашайтесь. А то дурак у власти – дважды дурак.
Мария Робертовна аккуратно положила трубку. Несколько минут медитировала в портрет Ференца Листа. Так и не добившись нирваны, хлопнула стопочку тутовки и со словами «утро вечера мудренее» завалилась спать.
Мудрое утро нарисовалось на пороге её кабинета в образе неугомонного товарища Минасяна. Мария Робертовна, напудренная до состояния "шпаклёвка под покраску" и окутанная сокрушительными парами "Красной Москвы", подалась навстречу незваному гостю.
-Значит так,- повёл носом и несколько раз чихнул третий секретарь райкома,- мы чего хотим?
-Чего?- превратилась в слух Мария Робертовна.
-Хотим, чтобы оркестр музыкальной школы маршировал перед колоннами трудящихся и исполнял гимн Советского Союза.
-Это исключено.
-Почему исключено?- запнулся на полном ходу товарищ Минасян.
-Гимн Советского Союза может хор исполнить. Играть оркестр гимн не станет, потому что не умеет.
-Пусть научится!
-Как вы себе это представляете? У нас всего две недели до мероприятия.
-А почему они не умеют исполнять гимн нашей страны?
-Видите ли, товарищ Минасян. Мы скорее по классике специализируемся,- и Мария Робертовна с нескрываемой гордостью указала на портреты композиторов, которыми была увешана стена напротив. Товарищ Минасян, близоруко щурясь, принялся читать фамилии:
-Мо-царт, Бет-хо-вен, Бах, Сме-та-на. В смысле Сметана?
-СмЕтана. Чешский композитор и пианист.
-Ну и фамилия! Или это имя?
-Это фамилия! А зовут его Бедржих.
-Вах, мама джан! И чего оркестр может сыграть из этого, как его. Бежиха?
-Бедржиха. Ничего.
Третий секретарь райкома открыл рот, потом закрыл. Снова открыл и снова закрыл. Задёргался веком. Мария Робертовна примирительно замахала руками:
-На ходу они ничего играть не смогут. Стоя – пожалуйста. Но на ходу не умеют. Сбиваться будут. Это же дети, а не взрослые опытные музыканты!
-А кто сможет на ходу?
-Похоронный оркестр,- съязвила Мария Робертовна.
Товарищ Минасян побарабанил пальцами по столу. Мария Робертовна поморщилась – судя по нестройной дроби, которую выводил третий секретарь, музыкальным слухом он был мягко говоря не обласкан.
-Значит так,- вынес вердикт товарищ Минасян,- на демонстрацию возьмём хор. Пусть исполняют какие-нибудь народные песни братских республик. Что вы умеете?
-«Дубинушку» умеем. «Сулико» умеем, а ещё умеем литовскую народную песню "Пастушок", правда – на русском, литовских слов не допросились.
-У кого не допросились?
-У Еревана.
-Вы бы ещё у Ташкента литовские слова попросили.
-Хм. А ещё умеем «Конармейскую» Сурикова и Покрасса.
-Какого окраса?
-Не окраса, а Покрасса. Фамилия такая.
-Ясно. В общем, пойте всё подряд, главное – чтобы во главе колонны, на ходу.
-На ходу?- похолодела Мария Робертовна.
-На ходу,- сверкнул очами товарищ Минасян и, не попрощавшись, выскочил из кабинета.
-Серго Михайлович! Серго Михайлович!- заверещала директор на всю музыкальную школу.- У нас беда!
О своей шутке про похоронный оркестр расстроенная Мария Робертовна напрочь забыла.
А зря.

***

Первомай – замечательный праздник. Во-первых, потому что выходной. Во-вторых, на Первомай, как и на Пасху, всегда стоит хорошая погода. Мама говорит, что за последние двадцать лет в эти дни ни разу не случалось ненастья.
Правда, Первомай у нас ещё и грустный праздник. Потому что взрослые с раннего утра обязательно уезжают на кладбище – навестить могилы родственников. Такая у нас традиция – в радости обязательно вспоминать о грусти. Потом вся семья собирается у телевизора и смотрит демонстрацию. Первомайская демонстрация сильно отличается от парада на День Победы. Ни тебе войск, ни ракет, ни вооружённых до зубов полковников. По Красной площади маршируют колонны людей, рабочих там, или тружеников разных краснознамённых предприятий, на мавзолее стоят руководители нашей страны.
К руководителям страны у наших взрослых отношение настороженное. Например Брежнева Ба упорно называет чеырёхзвёздочным бровястым дегенератом, чем сильно расстраивает Маньку. Манька искренне считает, что Брежнев – самый замечательный правитель самой прекрасной в мире страны СССР. Ба, чтобы не расстраивать внучку, старается ругать Брежнева шёпотом. Но шёпот Ба не услышать невозможно. Это как если не услышать гул взлетающего с космодрома Байконур космического корабля. Ради справедливости нужно отметить, что она ругает не только Брежнева. Костерит она всех подряд - и Андропова, и Суслова, и Громыко, и Косыгина.

Мы вполуха слушаем её недовольное бухтение и любуемся демонстрацией. А любоваться есть чем: на трибуне, по правую руку от Брежнева, стоят генералы – в мундирах, с орденами, в перчатках! По площади ходят толпы нарядно одетых людей, диктор периодически объявляет «Да здравствует миролюбивая Ленинская внешняя политика, ура!», «Вперёд к победе коммунизма» и «Слава труду», и все кричат в ответ «Ура» и машут шариками, цветами или портретами вождей пролетариата и мировой революции.
Сейчас-то мы понимаем, что «вожди пролетариата» – это иносказательное выражение. А когда услышали про вождей впервые, прибежали к моему деду с просьбой показать нам их портреты. Дед долго рылся в своей библиотеке, наконец выудил толстенную книгу и развернул её на нужной странице. Мы были сильно разочарованы. Как можно называть вождём человека в костюме и галстуке? Если даже этот человек – Ленин? Или вообще Маркс? Вождь – это копьё, боевой раскрас и перья кругом торчат. Куда ни глянь – везде перья. И стрелы с ядом гремучей змеи. А дядечка в костюме – это не вождь. Хоть тресни!

Ладно, вернёмся к демонстрации. Так вот. В телевизоре люди маршируют. Речи в микрофон говорят. Иностранные делегации присутствуют. В прошлом году показывали двух негров из Зимбабве. Они очень убеждённо говорили про борьбу с империализмом и за мир и победу демократии во всё мире. А ещё показывали активиста рабочего движения из Никарагуа. Вот кто был похож на вождя! И лицом, и волосами. Только перьев и стрел не хватало. Мы с Манькой предположили, что он просто постеснялся выйти на главную площадь нашей страны в перьях. Побоялся, что не так его поймут. А Каринка сказала, что скорее всего его перья свистнул какой-нибудь расторопный мальчик. И теперь щеголяет по Москве, весь из себя торжественный, настоящий вождь революции.

Взрослые быстро теряют интерес к телевизионной трансляции и отвлекаются на какие-то свои разговоры. Зато мы наблюдаем за ней во все глаза. И много чего интересного примечаем. Например – как диктор перечисляет профессии. Рабочие и колхозники, труженики горнодобывающей и металлургической промышленности, слесари депо Москва-сортировочная и прочие сварщики. И только в самом конце – работники умственного труда. Словно умственный труд – самое непочётное занятие для человека.
Когда Маньке училась в первом классе, она как-то прискакала домой вся из себя заинтригованная и ошарашила с порога бабушку вопросом: «Ба, а кем работает папа, колхозником или рабочим?» Узнав, что папа работает всего-навсего главным инженером на секретном оборонном заводе, Манька ударилась в слёзы. Тотчас потребовала, чтобы дядя Миша переучился на слесаря и пошёл пахать поля трактором. На расспросы с горечью призналась, что Анна Гургеновга весь первый урок объясняла, что самые почётные профессии в стране – это колхозник и рабочий.
-Чего же тогда она на учительницу выучилась?- спросила Ба.
-Наверное, плохо училась и её в колхозники не приняли?- предположила Манька.

Ба дождалась родительского собрания и устроила такую головомойку Анне Гургеновне, что вся округа гремела. На следующий после головомойки день, попеременно моргая от расстройста то одним, то противоположным глазом, Анна Гургеновна прочитала классу лекцию о том, что плохих профессий в природе не существует. Но некоторая недопонятость между Манькой и государственной системой образования всё равно осталась. Поэтому, когда мы с ней подружились, она первым делом припёрла к стенке нашу маму. Потому что она тоже учительница. Но наша мама уже тогда была закалённая Каринкиными проделками мама. Поэтому Манькиного натиска она не испугалась и доходчиво объяснила, что любые профессии почётны, и уважать надо всех. Всех так всех. Мы согласны были уважать кого угодно – и сталеваров, хотя ни одного сталевара в глаза не видели, и ткачих. А уж про такую профессию, как «депо Москва-Сортировочная», мы готовы были круглые сутки трепетать. Потому что впервые о ней по телевизору услышали. И тут же решили, что это что-то вроде консервного завода, где сортируют московские фрукты. Эти – в джем, а эти – в варенье. Поэтому и называется «депо Москва-Сортировочная»!

И всё-таки нам не давал покоя странный порядок, в котором диктор перечислял профессии.
-А почему он первым делом объявляет колхозников и трудящихся?- спросили мы у мамы.
Мама смешалась, но быстро нашлась:
-Просто так принято. Начинают с деревни и заканчивают городскими профессиями. Ведь деревня город кормит!
Такое объяснение вполне удовлетворило нас. Мы выросли в городке, окружённом со всех сторон пшеничными полями и виноградниками. Не будь тяжёлого труда колхозников, как бы мы покупали в магазинах хлеб и другие продукты?

Чем ближе праздник, тем сильнее лихорадило район. Люди со страшной силой гадали, где всё-таки пройдёт демонстрация. Дело в том, что площадью, по которой можно торжественно маршировать туда-сюда колоннами трудящихся, наш город не располагал. Имелся закут между зданиями горкома и райкома, но размерами он еле дотягивал до небольшого ласточкина гнезда, и весь был в облупленном асфальте и сокрушительных выбоинах. Да и маршировать по закуту было невозможно, потому что одним боком он упирался в здание милиции, а другим – в кинотеатр. Разумнее было бы собрать людей перед зданием райкома, велеть им кричать «ура» и размахивать транспарантами. А первый секретарь Арменак Николаич рассказал бы народу про пользу Первомая и про то, что дело Ленина будет жить в веках. Все бы радостно с ним согласились и разошлись по домам – жарить по случаю праздника шашлыки.

Но организатор демонстрации и по совместительству третий секретарь райкома товарищ Минасян разумом не располагал. Товарищ Минасян в прошлой жизни был фараоном, не иначе, поэтому мыслил только в превосходной степени и грандиозными категориями. Засим Первомайскую демонстрацию организовал такую, что жители нашего городка потом долгое время стеснялись выезжать за пределы района – соседи, завидев нас, тут же начинали крутить пальцем у виска и с хохотом расспрашивать, кому это пришло в голову пригласить на демонстрацию похоронный оркестр. Кому-кому. Сами знаете кому.

Утро Первомая застало тщательно накрахмаленных и отутюженных жителей нашего района на автовокзале. Почему на автовокзале, потому что товарищ Минасян учредил следующий порядок проведения мероприятия: сначала колонны тружеников, стартуя от автовокзала, бодро маршируют от одного конца улицы Ленина до другого. Добираются до восьмилетней школы и оттуда какое-то время шумят лозунгами в сторону границы. Чтобы Товузский район Азербайджана а) оценил весь размах мероприятия армянских соседей и б) сделал о себе крайне неутешительные выводы. А то воду из нашего водохранилища забирают тоннами, а спасибо не дождёшься, как бы ни намекал! Далее, одержав таким образом неоспоримую идеологическую победу над соседями и не прекращая скандировать лозунги, колонны разворачиваются и направляются на городскую площадь, где на импровизированной трибуне их дожидаются руководители нашего района (ожидание руководителей скрашивает ансамбль песни и пляски консервного завода). Трудящие в установленном порядке заполняют площадь, и тут торжество достигает апогея – Арменак Николаич, утирая скупую мужскую слезу, приветствует народ кивками и прочими книксенами, а народ, не сдерживая ликования, выкрикивает в ответ «Ленин, партия, коммунизм»! Задник трибуны оформлен цветами и воздушными шарами, а также портретами министров и прочих членов ЦК КПСС. Развеваются флаги братских республик, звучит торжественная музыка, хор исполняет гимн. И пусть Ереван и Москва потом захлебнутся от зависти. Ибо лучшая демонстрация по всему Союзу случилась не на их площадях, а в маленьком высокогорном городке Берд!

К приезду товарища Минасяна людей построили в колонны. Колхозники несли перед собой вилы и прочие тяпки, рабочие релейного завода перебирали в руках гайки и другие шарнирные механизмы. В авангарде колонн, отплёвываясь запчастями, воинственно тарахтел грузовик Газ-51. Причём стоял он к движению задом, а к людям передом. Попытки развернуть его в правильном направлении не возымели действия – шофёр грузовика мотал головой и объяснял, что велено встать мордой в толпу. Газ-51 по бокам был густо декорирован портретами Брежнева, Гришина, Суслова, Косыгина, Андропова и Демирчяна. В кузове, на небольшом возвышении, заботливо укрытом ковром в армянский национальный узор, топтались тщательно замалёванные в кипенно-белый «Рабочий» и «Колхозница». «Рабочий» нервно дёргал кадыком, «Колхозница» топорщилась глазами и накладными пышными бёдрами. Из-под целомудренно застёгнутого на все пуговицы ворота проступала тонкая полоска смуглой кожи.

Сразу за грузовиком выстроились в торжественный ряд наши хористы. Вокруг, развеваясь кружевным праздничным жабо и высокими каблуками, метался взволнованный хормейстер Серго Михайлович.
Но внимание тружеников полей и прочей братии было приковано не к статуе «Рабочий и колхозница», и даже не к хаотично бегающему окрест хормейстеру. Внимание участников демонстрации и зевак привлёк к себе оркестр похоронной конторы. Затянутый в тёмные костюмы и узкие лаковые штиблеты, оркестр топтался сразу за хором, угрюмо перебирая тарелками, зурной и доолом.
-А вас зачем позвали? - крикнул мимо пробегающий Серго Михайлович.
-Играть будем!
-Что будете играть?
-Да фиг его знает. Сбацаем обычный репертуар в мажоре,- откликнулась зурна.
-Совсем с ума сошли,- притормозил Серго Михайлович.- Чайковского будете в мажоре играть? Или может быть Верди?
-Ну зачем сразу классика? Народное возьмём, наше, родное.
-Это что, например?
-«Песню взрослого мужчины».
Серго Михайлович пожевал губами, а потом махнул рукой и побежал дальше. «Пятьдесят лет постучались в мою дверь, седые волосы посеребрили мои виски» в мажоре – вполне себе ничего. Главное, чтобы не «Литургия» Комитаса!

В девять ноль-ноль к автовокзалу подъехал оранжевый «Москвич» третьего секретаря райкома. Передний и задний бампер машины были оформлены в алые гвоздики и флажки, усатый водитель дядя Акоп в огромной кепке-аэродроме и широком жёлтом галстуке, туго повязанном над кадыком, был чрезмерно взволнован происходящим. Затормозив в левый фланг демонстрантов, он какое-то время шарил невидящими глазами по разодетым до неузнаваемости в элегантное землякам. Потом всё-таки стряхнул праздничное оцепенение, вылез из машины и открыл правую дверцу. Из салона, искрясь блескучей лысиной, вывалился товарищ Минаян. Тёмно-синий, застёгнутый на все возможные пуговицы костюм ерошился лацканами и стрелками вусмерть отутюженных брюк, красный галстук удачно оттенял рыжие веснушки и помидорную алость взволнованного щекастого лица.
-Товарищи,- проорал в рупор третий секретарь райкома,- я сейчас поднимусь в кузов грузовика, и руководить демонстрацией буду оттуда!
Далее он какое-то время прыгал вокруг машины, пока водитель дядя Акоп не догадался мощным пинком подбросить его наверх.
-Товарищи!- через секунду раздалось откуда-то из-за кабины. Передняя спинка кузова возвышалась над кабиной на целые полметра, и, чтобы видеть демонстрацию «в лицо», маленькому третьему секретарю пришлось высунуться сильно вбок.- Товарищи! Разворачиваем транспаранты!

Колонны по команде развернули транспаранты. Третий секретарь крякнул в рупор и чуть не вывалился за борт – надписи и портреты были оформлены в смелый ядовито-зелёный, канареечно-жёлтый и прочий неожиданный колер. Особенно радовали глаз охровая лысина Ленина и болотно-зелёные усы Сталина.
-Патрик Мовсесович!- взревел товарищ Минасян.
-Я здесь!- откликнулся из-под небесно-голубого Брежнева директор художественной школы.
-Что это за ххх… цвета?
-Какие на складе выдали краски, такие и цвета!- обиделся Патрик Мовсесович.
-А смешать их в такой пропорции, чтобы получить нормальные, вы не могли?
-Это какие такие нормальные?
-Красный. Синий. Белый.
-Чтобы получить красный-синий-белый, надо выдавать красный-синий-белый. А если смешать то, что нам выдали, получится цвет натуральных, хм, какашек!

Третий секретарь райкома несколько секунд придумывал язвительный ответ. Потом махнул рукой – не ругаться же на весь город в столь светлый и прекрасный праздник!
-Ладно, чёрт с вами. Товарищи! Медленным шагом идём за грузовиком. Гево!- заколотил рупором по крыше кабины Минасян.
Грузовик от неожиданности зашерудел дворниками.
-Да!- высунулся из кабины несколько контуженный Гево.
-Едешь тихо, задним ходом. Чтобы все видели на двигающемся постаменте статую Мухиной.
-На каком двигающемся постаменте?- удивился Гево.
-На твоём двигающемся задом постаменте на колёсах!
-Ааааа!
-Бе! Так! Где у нас хор?
-Мы тут!- сбавил свой взволнованный кросс Серго Михайлович.
-По моей отмашке поём песни.
-По какой отмашке?
-Вот так махну рупором. Слева направо, ясно?
-Ясно!
-Статуя!
-Да!
-Подняли орудия труда, встали рядом. Вот так. По ходу движения рабочий поддерживает колхозницу. Парень, отцепись от её бока! Поддерживать надо незаметно. Колхозница, подправь бок. Ну подними с этой стороны немного, а то он тебе зад порушил. Машина поедет очень медленно, так что не волнуйтесь, не свалитесь. Главное смотрите вперёд и не моргайте. Ясно?
-Ясно.

-Оркестр!
-Мы!
-По моей отмашке справа налево, справа налево говорю!
-Поняли!
-По моей отмашке справа налево исполняем… А что вы исполнять будете?
-«Песню взрослого мужчины».
-Совсем рехнулись? Исполняйте классику.
-Сыграем Шопена в мажоре.
-Сыграйте Шопена. Теперь внимание. Между вашими выступлениями я буду выкрикивать в рупор лозунги. Говорю «ура», вы повторяете «ура». Понятно, товарищи?
-Понятно!- заголосила толпа.
-Вперёд!- заорал товарищ Минасян, вцепился одной рукой в борт грузовика, а рупором махнул в сторону восьмилетней школы.
-Кхаааааарррррр!- дёрнулся с места грузовик.- Кха-кха-кхаАаАаАррррр!
-Да здравствует Первомай! Ура!- проорал в рупор товарищ Минасян.
-Ураааа!- многоголосо отозвалась толпа и рьяно замахала транспарантами. В соседних дворах поднялась несусветная шумиха – закукарекали петухи, заверещали индюки, всполошенно залаяли дворовые собаки.
Демонстрация двинулась в путь. Грузовик кряхтел и переваливался с боку на бок, попадая колесом то в одну, то в другую выбоину. Гево, вытянув в напряжении шею, выглядывал в круглом зеркале бокового видения дорогу. С честью взял небольшой поворот и победно выкатился на главную улицу нашего городка.
-Да здравствует Центральный Комитет Коммунистической Партии Совестного Союза, ура!- прокаркал рупор.
-Урааааа!!!
Товарищ Минасян вытянулся через борт грузовика и помахал рукой справа налево.
Оркестр грянул туш, а потом сымпровизировал в мажоре «Похоронный марш» Шопена. Зурна выделывала национальные пируэты, тарелки ударились в тамтамный бой. Импровизация сопровождалась воинственным кряхтением грузовика.

-Стоп!- вдруг заорал рупор.
Грузовик резко затормозил, Рабочий и Колхозница съехали с ковра и чуть не вывалились за задний борт.
-Геворг!- заорал товарищ Минасян.- Ты чего творишь?
-Так вы же сами сказали стоп!- обиженно высунулся из кабины Гево.
-Это я оркестру сказал! Если я захочу остановить тебя, то просто поколочу по крыше кабины.
-Ладно!
-Поехали!
Грузовик дёрнулся, медленным задним ходом поехал дальше по Ленина. «Статуя» кое-как взобрались на возвышение, скрестила серп и молот. Косынка Колхозницы съехала на ухо, Рабочий неравномерно потел под густым гримом.
-Да здравствует советский народ – самый гуманный народ в мире. Ура!- выдал взволнованным фальцетом рупор.
-Урааааааа!
Взмах слева направо, хор грянул «Дубинушку».

Возле Дома Культуры путь торжественной процессии перегородил нехилый поток воды – ночью прорвало трубу, а починить было некому, потому что выходной и вообще день трудящихся. Если грузовик взял препятствие с честью, то перебираться на ту сторону вплавь демонстранты были не готовы. Поэтому ринулись к тротуарам, на ходу сворачивая транспаранты. Некоторые транспаранты пали жертвами толчеи – ими задевали ветви густорастущих по краям улицы клёнов и прочий сельскохозяйственный инвентарь, которым щерились ряды почётных тружеников колхоза «Победитель».
Товарищ Минасян ругался в рупор и призывал к достойному поведению. Трудящиеся, вспоминая недобрым словом маму товарища Минасяна, штурмом брали тротуары.

В районе девятиэтажки грузовик немилосердно затрясло – на этом отрезке пути велись бесконечные дорожные работы. Колоннам демонстрантов было не видно, что творится на «двигающейся платформе», но судя по округлившимся глазам наблюдающих демонстрацию из окон деятиэтажки хозяек, там творилось что-то несусветное.
В паузах между лязганьем тарелок похоронного оркестра до людей долетали душевынимающие крики:
-Ты главное ногой сюда упрись… А руку отведи назад. Осторожно, чуть серпом мне глаз не выколола… Парень, ты опять ей зад порушил, неужели больше не за что тебе держаться?
-Да здравствует миролюбивая политика Варшавского договора!- на миг вынырнули из-за высокого борта всклокоченные брови товарища Минасяна.
-Урааааа!- нестройно отозвались заинтригованные происходящим в грузовике демонстранты.
-Гево,- заколотил рупором в крышу кабины третий секретарь.
Гево от неожиданности резко затормозил. В кузове кто-то громко упал и даже покатился в сторону.
-Слушай, ты ей совсем зад оторвал!- заверещал в рупор товарищ Минасян. Деятиэтажка с ужасом наблюдала, как сконфуженная Колхозница жестом фокусника вытаскивает из-под юбки накладные бёдра, а Рабочий, гремя молотком и костями, перекатывается из одного угла кузова в другой.
-Собакин щенок!- взревел в рупор третий секретарь.- Ты тормозить по-человечески умеешь?
-Я стараюсь! Это тяжёлый грузовик, а не игрушка. Тормозит, как умеет!- обиделся Гево.- А зачем вы меня остановили?
-Забыл уже. Ты своей ездой весь мозг мне растряс. Смотри у меня, скоро светофор, чтобы тормозил, как по маслу!
-Так светофор не работает!
-Сегодня работает!

Единственный светофор Берда находился на перекрёстке дороги, ведущей к больнице. В обычные дни он не работал, а в праздничные мигал исключительно жёлтым, призывая редких автовладельцев хотя бы иногда вспоминать о правилах дорожного движения. Горожане по первости пугались светофора, а потом привыкли к нему. Пеклись, как о родном. Однажды, в порыве трудового угара, даже покрасили основание столба специальной белой смесью, которую по весне наносят на стволы деревьев – от вредителей.
По требованию товарища Минасяна светофор на Первомай включили, и он мигал поочерёдно своими огоньками, напуская на очевидцев священный страх и трепет. Под светофором хохлился милицейский «Запорожец». Рядом, немилосердно стиснутый околышем милицейской фуражки и воротом сорочки, переминался с ноги на ногу потный от взваленной на него ответственности постовой. По идее товарища Минасяна постовой должен был салютовать колоннам трудящихся полосатой палочкой, а колонны – маршировать мимо и в праздничном угаре кричать «ура!» и «слава КПСС».

Подвёл планы третьего секретаря светофор. Когда встопорщенный статуей «постамент», двигаясь задом наперёд, дополз до нужного перекрёстка, светофор мигнул жёлтым и переключился на зелёный. Водитель Геворг, поймав в зеркале заднего вида разрешающий сигнал, ударил по газам, чтобы скорее проскочить зелёный свет и не расстраивать свой хрупкий внутренний мир горного орла запрещающим сигналом. Статуя на этот раз для разнообразия свалилась не вперёд, а назад, аккурат на товарища Минасяна, контузив его молотком. Следом за приструненным грузовиком рванул хор, за хором – похоронный оркестр, далее, развеваясь транспарантами, резвым галопом проскакали демонстранты. Постовой так и замер с полосатым жезлом в руке, не совсем понимая, за каким чёртом демонстрация молча просвистела мимо.

Товарищ Минасян пришёл в себя аккурат в районе восьмилетней школы. Ругаться было некогда. Приложив к шишке на лбу молоток, он принялся выкрикивать бодрые лозунги в сторону азербайджанской границы. Рупор от падения несколько повредился, поэтому выдавал непонятное шипение. «Урааааа»!- наугад кричали демонстранты. Товузский район Азербайджана на такое светопреставление ответил гробовым молчанием. Видимо рыдал по углам от неутешительных выводов по себе.
Товарищ Минасян лоснился от счастья лысиной – первая часть мероприятия, хоть и не без приключений, но вполне удалась! Он повёл рукой слева направо, Серго Михайлович махнул палочкой, хор набрал побольше воздуха в лёгкие, чтобы грянуть литовскую народную песню "Пастушок". Но вдруг из подворотни вынырнул взмыленный гонец и крикнул третьему секретарю, что руководители нашего района требуют незамедлительно пригнать людей на площадь, иначе они за себя не отвечают, сколько можно ждать!
Тут началось новое светопреставление, потому что доехать до восьмилетки товарищ Минасян придумал, а как развернуть демонстрацию вспять – нет. Кое-как справились и с этой задачей.
-Гево!- заколотился в кабину товарищ Минасян.- Двигаемся в темпе!
-На моём глазу,- встрепенулся Гево.

Постовой как раз успел прийти в себя от недавнего потрясения – сдвинул на макушку фуражку, расслабил удавку ворота на толстой шее. Хотел протереть лоб платком, да так и замер – мимо, сверкая пятками, на бешеной скорости задом наперёд проехал грузовик. Статуя в разобранном виде жалась по углам кузова, на заднем фоне, выкрикивая в рупор нечленораздельное, маячил товарищ Минасян. За грузовиком бежали славные труженики нашего района вперемешку с хором и похоронным оркестром.
Первомайская демонстрация ворвалась на площадь ровно в тот миг, когда ансамбль песни и пляски консервного завода по третьему кругу запустил свой репертуар: кочари, казачок, лезгинка, индийский народный танец с песнопениями и даже чалмой. По непроницаемому выражению лиц руководителей нашего района очень трудно было догадаться, какое впечатление произвели на них расхристанные колонны трудящихся. В любом случае, Арменак Николаич и бровью не повёл. Он приветствовал сограждан десятиминутной речью. Потом ансамбль песни и пляски консервного завода исполнил танец кочари, наш хор наконец дорвался до литовской народной песни «Пастушок», а похоронный оркестр махнул зурной на классику и грянул «Песню взрослого мужчины».
К двенадцати часам, одарённые грамотами и прочими напутственными словами, колонны тружеников разбрелись по домам.

Нам с Манькой и Каринкой демонстрация чрезвычайно понравилась. И ещё понравилось, что участникам разрешили разобрать воздушные шары и цветы. Не будь с нами расторопной Каринки, наш улов был бы мизерным. А так мы вернулись домой победительницами, у каждой по четыре разноцветных шара, по букету переломанных гвоздик и один помятый, но вполне себе приличный транспарант на троих. С надписью «Миру-мир» по центру и двумя голубями по бокам.
Транспарант Каринка сразу же сломала на спине Рубика из сорок восьмой. Зато гвоздики мы торжественно вручили маме и Ба. Папа с дядей Мишей от воздушных шаров наотрез отказались, поэтому все двенадцать шаров достались Сонечке. Гаянэ решила ограничиться щепками от трансапаранта.
Вот такая у нас получилась Первомайская демонстрация. В дальнейшем на крупные мероприятия районное руководство не решалось – собирало людей на площади и читало получасовые речи. Скучно и без музыки. Зато с минимальным ущербом для нервных клеток.

А Товузский район Азербайджана видимо сделал о себе неутешительные выводы. Поэтому ответил нашему району демонстрацией в День Победы. Очевидцы рассказывали, что они подогнали к границе всю сельскохозяйственную технику и даже один строительный кран. На крыше единственного приграничного пятиэтажного дома устроили представление «Водружение Знамени Победы над рейхстагом Егоровым и Кантария». Чуть не потеряли одного бойца, кажется "Кантария". Тот поскользнулся на шифере, какое-то время катился вниз по крыше и затормозил головой в антенну. Не случись на его пути антенны, затормозил бы в толпу демонстрантов. С пятиэтажной высоты. А так всё обошлось, и на том спасибо.

Впрочем – ничего удивительного. Как свидетельствует мировая история, несуразный пример особенно заразителен. Правда, это не мои слова, а мамины. Я просто за ней повторяю.

.........................................................................
Здесь просят перепоста: http://k-markarian.livejournal.com/35270.html
Tags: Манюня
Subscribe

  • (no subject)

    Февраль включил отопление. Первыми зацвели фиалки. Следом высыпали подснежники, сильно удивились, но скандалить не стали — чёрт с ним, пусть в этот…

  • (no subject)

    Тавушская зима рисует грифельным карандашом наброски: промозглый туман, инейные завитки на шушабандах, хмурый перевал, молчание птиц. Дым дровяных…

  • (no subject)

    Москва. 5.35 утра. В пустом, освещённом неоновыми фонарями сквере кто-то раскачивается на качелях. Мощно, судорожно, взахлёб. С моего семнадцатого…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 205 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • (no subject)

    Февраль включил отопление. Первыми зацвели фиалки. Следом высыпали подснежники, сильно удивились, но скандалить не стали — чёрт с ним, пусть в этот…

  • (no subject)

    Тавушская зима рисует грифельным карандашом наброски: промозглый туман, инейные завитки на шушабандах, хмурый перевал, молчание птиц. Дым дровяных…

  • (no subject)

    Москва. 5.35 утра. В пустом, освещённом неоновыми фонарями сквере кто-то раскачивается на качелях. Мощно, судорожно, взахлёб. С моего семнадцатого…