(no subject)

У гор своя несокрушимая правда. За той правдой ты и добираешься до них из-за тридевять земель. Карабкаешься, превозмогая усталость, на самую вершину, и стоишь там, отрешённый и бесконечный, с ликованием ощущая себя частицей этой правды. В ту секунду ты соткан из высоты и всего того, что суетливо передаёт тебе в пёстром узелке земля: белёсое пятно ромашкового поля, сумрак векового леса, далёкое мычание коров, настойчивый перезвон ботал, лай пастушьей собаки. Земля говорит с тобой голосом матери — я здесь, я с тобой, я всегда буду с тобой. Горы же молчат голосами наших отцов. Обнимают ледяными крыльями ветра, смотрят за спину и никогда — в глаза, кружат над головой одинокими птицами. Такие близкие и такие далёкие, такие свои и не свои. Час на вершине — и тебе будто заново сотворили сердце. Час на вершине, и ты — снова ты.
Collapse )
Ивани2

(no subject)

У ереванского мая характер девицы, на которой отказались жениться. Потому ереванский май ежедневно выдаёт всю палитру капризов, на которую способна оскорблённая женская душа: ласковое солнце, следом душные облака, затем ветер, зной, дождь, ураган с устрашающей воронкой торнадо над домами, к вечеру непременная гроза, а потом такая тишина, словно божьи руки ещё не дошли до сотворения звука.

Город по-сарьяновски яркий, многоцветный: повсюду, на каждом углу, развалы фруктов — по ним скучали, их ждали. От запаха клубники кружится голова, подоспела черешня, шелковица — чёрная и белая, высыпали первые веснушчатые абрикосы и шершавые яблоки. Настала эра зелёной алычи, от одного взгляда на которую сводит скулы. Она хороша с мясом и с рыбой, в запечённом виде, припущенной и отварной, в хашламе и в борще, в соусе и в освежающем питье. Ешь, люби, живи. Отрезай от мая по ломтику, заворачивай в пёстрый лоскут лаваша, добавь брынзы, зелени, бастурмы. Ешь-живи-люби.
Collapse )

(no subject)

— Смотри, смотри чего я налепила! — с разбега виснет на матери рыжеволосая девочка. Личико у неё кругленькое, розовое, переносица усыпана солнечным горохом веснушек.
Мама, такая же рыжая, с гладко затянутыми в хвост волосами, охает и вытаскивает из уха наушник.
— Варя! Я же просила не виснуть на мне!
— Мама, ну посмотри!
На краю песочной ямы — два корявых холмика со следами детских ладошек.
Мать переводит взгляд с одного холмика на другой, потом на свою дочь. Та подпрыгивает от нетерпения.
— Ну как? Похоже?
— Прямо Уральский хребет! Молодец! Играй, только не отвлекай меня, ладно?
— Ладно.
Мать возвращает в ухо наушник.
Девочка садится на корточки возле холмиков, с жаром принимается лепить новый, радостно напевая:
— Чичас сделаем ещё одну сиську!
.
Collapse )

(no subject)

Храм нужно было выбирать тщательно — не всякий бы подошёл. В Грузии Маруся отказалась заглядывать в очередную, третью за день церковь, уселась во дворе прямо на землю, сердито закурила и заявила: «Хочется кого-то убить и попасть в ад. Столько святости я не вынесу!»
Потому храм нужно было выбирать сердцем. Очень хотелось в Нор Варагаванк, но выбраться в свои края я не успевала — сопровождала группу туристов из России.
И я решила попросить за Марусю в Нораванке.
Collapse )

FB_IMG_1528052744661

(no subject)

Поговорить с Димой Брикманом мы собирались ещё в ноябре. Но всё не получалось, и не только потому, что сложно было говорить мне. Сложно было Диме — он переживал за нас не меньше. По большому счёту, мы не очень понимали что произошло, потому Димка периодически шёпотом спрашивал меня в личку — ну как ты там? Пока никак, отвечала я.
Хотя чего это я вру — всё мы отлично понимали, просто пытались разжевать-проглотить эту новую реальность.
Разговор состоялся только в апреле. Димка — в Израиле, я — в Киеве, красная зона, локдаун. Жизнь до того изменилась, что кажется — прошлого не было, а будущего не будет. Но мы очень стараемся, каждый по-своему, чтобы всё вернулось на круги своя.
Детские недетские вопросы. Кто пытался ответить, не даст соврать — сложно. С детьми вообще не очень просто: они будто родились второй раз и всё о тебе знают. Фальшь вычисляют в секунду, любят безоговорочно, так же безоговорочно прощают. Нам, взрослым идиотам, наворотившим столько делов, до них расти и расти.

https://www.youtube.com/watch?v=qkYc5SidlDA&t=590s

(no subject)

Они ведь знали — и Спартак, и Фригия, что он не вернётся с боя. Она умоляла его остаться, но смирилась с его решением. Она обнимала его и целовала, и плакала у него на груди, а к утру проводила, и он ушёл — чтобы не возвращаться. Она его не окликнула, он не обернулся.
Адажио Спартака и Фригии — история любви жертвенной, бескорыстной, самоотверженной, и потому вечной.
Оно звучит сегодняшней Арменией. Тем безумным временем, в котором оказалась моя страна, израненная и обессиленная, раздираемая противостоянием политических кланов — разных, но одинаково отвратительных и бесчеловечных.
Оно вплетается пьетой в скорбное многоголосие матерей и жён, проводивших на войну своих сыновей и мужей, и не дождавшихся их.
Оно разливается болью целого народа, обманутого и преданного, в едином порыве попытавшегося спасти катящуюся в пропасть страну — и проигравшего.
Арам Ильич Хачатурян знал всё наперёд, потому оставил нам адажио Спартака и Фригии. Чтобы в минуты отчаяния мы вспомнили о любви. Чтоб не сомневались: за горьким разочарованием и болью обязательно наступит надежда. Чтоб не забывали: каждая погибшая жизнь возродится новыми двумя — если не опускать рук. Чтоб верили только себе и в себя. И чтоб не боялись — ведь отринуть страх не так уж и сложно, главное не отводить глаза.
Безумству храбрых, бескорыстных, преданных и честных — поёт адажио Спартака и Фригии.

https://www.youtube.com/watch?v=6fHSZKzDam0

(no subject)

Искали печку долго. Хватали за рукава прохожих, заглядывали им в глаза, не получив вразумительного ответа — разводили руками: ну как же так, это знаменитый сувенир Гюмри, как вы можете о нём не знать!
Женщина окликнула нас, когда мы уже отчаялись. Глаза у нее были совсем как у советских кукол: круглые, блекло-голубые, в густой опушке длинных тёмных ресниц.
— Пойдёте вверх по улице, увидите два магазинчика, там и будут ваши печки, — и она зашагала впереди, показывая нам дорогу.
На спине её куртки крупными буквами красовалась нашивка «GOD».
— И God укажет нам путь, — шепнула я. Мы похихикали.
Печек, конечно же, в сувенирных магазинчиках не оказалось. Бог поводил нас по аляповатым залам, и, потеряв интерес, выпроводил восвояси. Но не забыл о нас.
Collapse )
20210317_093809

Памяти Алена

Ереван включил джаз. Запутался солнечными лучами в кронах платанов, полежал на чахлых газонах, подставив лицо пронзительно синему небу. Вытащил на террасы кофеен столики, разлил по бокалам ледяное золотистое вино, поставил с самого края щедрую сырную тарелку — будь осторожен, не задень локтем, не урони. Закрой глаза, вспоминай, молчи.

Военное кладбище на Ераблуре затопило трёхцветной волной. Сотни флагов, подхваченных ветром, гудят-звучат настойчивым морским прибоем.
Ален лучезарно улыбается с надгробного камня. Вчера ему исполнилось бы 22.
Урони нам с неба три яблока, мой мальчик, подскажи путь к спасению.
Прощай, мой мальчик, прощай. Твою улыбку я навсегда сохраню в своём сердце.

Ереван вытащил из картонного конверта пластинку, завёл патефон. Включил джаз.
Подсунул рассказы Натальи Мещаниновой. Было так, будто разорвали грудную клетку и проорали туда страшные и вязкие слова. Пришлось какое-то время дышать через трубочку. Потом отпустило, конечно. Хорошая литература неизменно выведет тебя из тёмного леса к бархатному полю и легонько толкнёт в спину — а теперь иди. Живи.

На Каскаде, в центре искусств Гефесчяна, выставка картин Карена Оганяна. Сходите, если вы в городе.
Если нет такой возможности — найдите страницу Карена в Сети, посмотрите его «Реальные утопии».
И пусть вам будет так же хорошо, как было мне.

Друг, уступив просьбам, встретился с чиновником. Тот попросил не быть безучастными к происходящему в Армении.
— Не быть безучастным — это как? Вешать вас по очереди? — спросил друг. — Лучше не мешайте нам делать всё, что в наших силах, чтобы вытянуть страну.
Помогать. Помогать. Помогать. Другого способа борьбы в эти сумасшедшие времена нет.

Ереван включил джаз. Запрыгнул на жестяные крыши наглым дворовым котом, выгнул спину, выпустил когти. С тьмой, пришедшей со Средиземного моря и пытающейся накрыть ненавидимый прокуратором город, решил повременить. До месяца ниссана время есть, а дальше никуда не денется — потерпит.
Вдох-выдох. Вдох-выдох.
Верить. Дышать. Жить.
И — не забывать.

(no subject)

Февраль включил отопление. Первыми зацвели фиалки. Следом высыпали подснежники, сильно удивились, но скандалить не стали — чёрт с ним, пусть в этот раз будет так. В мире всё перевернулось с ног на голову, теперь если за январём наступит ноябрь, никто даже ухом не поведёт.
Вдоль заборов и оград повылезли крапива и просвирняк. Река остро запахла талым снегом. Ветер притих и свернулся калачиком под каменным мостом. Старая часовня подставила горбатую спину солнцу, глубоко вдохнула — и выдохнула: хо-ро-шо.
Collapse )