(no subject)

Поговорить с Димой Брикманом мы собирались ещё в ноябре. Но всё не получалось, и не только потому, что сложно было говорить мне. Сложно было Диме — он переживал за нас не меньше. По большому счёту, мы не очень понимали что произошло, потому Димка периодически шёпотом спрашивал меня в личку — ну как ты там? Пока никак, отвечала я.
Хотя чего это я вру — всё мы отлично понимали, просто пытались разжевать-проглотить эту новую реальность.
Разговор состоялся только в апреле. Димка — в Израиле, я — в Киеве, красная зона, локдаун. Жизнь до того изменилась, что кажется — прошлого не было, а будущего не будет. Но мы очень стараемся, каждый по-своему, чтобы всё вернулось на круги своя.
Детские недетские вопросы. Кто пытался ответить, не даст соврать — сложно. С детьми вообще не очень просто: они будто родились второй раз и всё о тебе знают. Фальшь вычисляют в секунду, любят безоговорочно, так же безоговорочно прощают. Нам, взрослым идиотам, наворотившим столько делов, до них расти и расти.

https://www.youtube.com/watch?v=qkYc5SidlDA&t=590s

(no subject)

Они ведь знали — и Спартак, и Фригия, что он не вернётся с боя. Она умоляла его остаться, но смирилась с его решением. Она обнимала его и целовала, и плакала у него на груди, а к утру проводила, и он ушёл — чтобы не возвращаться. Она его не окликнула, он не обернулся.
Адажио Спартака и Фригии — история любви жертвенной, бескорыстной, самоотверженной, и потому вечной.
Оно звучит сегодняшней Арменией. Тем безумным временем, в котором оказалась моя страна, израненная и обессиленная, раздираемая противостоянием политических кланов — разных, но одинаково отвратительных и бесчеловечных.
Оно вплетается пьетой в скорбное многоголосие матерей и жён, проводивших на войну своих сыновей и мужей, и не дождавшихся их.
Оно разливается болью целого народа, обманутого и преданного, в едином порыве попытавшегося спасти катящуюся в пропасть страну — и проигравшего.
Арам Ильич Хачатурян знал всё наперёд, потому оставил нам адажио Спартака и Фригии. Чтобы в минуты отчаяния мы вспомнили о любви. Чтоб не сомневались: за горьким разочарованием и болью обязательно наступит надежда. Чтоб не забывали: каждая погибшая жизнь возродится новыми двумя — если не опускать рук. Чтоб верили только себе и в себя. И чтоб не боялись — ведь отринуть страх не так уж и сложно, главное не отводить глаза.
Безумству храбрых, бескорыстных, преданных и честных — поёт адажио Спартака и Фригии.

https://www.youtube.com/watch?v=6fHSZKzDam0

(no subject)

Искали печку долго. Хватали за рукава прохожих, заглядывали им в глаза, не получив вразумительного ответа — разводили руками: ну как же так, это знаменитый сувенир Гюмри, как вы можете о нём не знать!
Женщина окликнула нас, когда мы уже отчаялись. Глаза у нее были совсем как у советских кукол: круглые, блекло-голубые, в густой опушке длинных тёмных ресниц.
— Пойдёте вверх по улице, увидите два магазинчика, там и будут ваши печки, — и она зашагала впереди, показывая нам дорогу.
На спине её куртки крупными буквами красовалась нашивка «GOD».
— И God укажет нам путь, — шепнула я. Мы похихикали.
Печек, конечно же, в сувенирных магазинчиках не оказалось. Бог поводил нас по аляповатым залам, и, потеряв интерес, выпроводил восвояси. Но не забыл о нас.
Collapse )
20210317_093809

Памяти Алена

Ереван включил джаз. Запутался солнечными лучами в кронах платанов, полежал на чахлых газонах, подставив лицо пронзительно синему небу. Вытащил на террасы кофеен столики, разлил по бокалам ледяное золотистое вино, поставил с самого края щедрую сырную тарелку — будь осторожен, не задень локтем, не урони. Закрой глаза, вспоминай, молчи.

Военное кладбище на Ераблуре затопило трёхцветной волной. Сотни флагов, подхваченных ветром, гудят-звучат настойчивым морским прибоем.
Ален лучезарно улыбается с надгробного камня. Вчера ему исполнилось бы 22.
Урони нам с неба три яблока, мой мальчик, подскажи путь к спасению.
Прощай, мой мальчик, прощай. Твою улыбку я навсегда сохраню в своём сердце.

Ереван вытащил из картонного конверта пластинку, завёл патефон. Включил джаз.
Подсунул рассказы Натальи Мещаниновой. Было так, будто разорвали грудную клетку и проорали туда страшные и вязкие слова. Пришлось какое-то время дышать через трубочку. Потом отпустило, конечно. Хорошая литература неизменно выведет тебя из тёмного леса к бархатному полю и легонько толкнёт в спину — а теперь иди. Живи.

На Каскаде, в центре искусств Гефесчяна, выставка картин Карена Оганяна. Сходите, если вы в городе.
Если нет такой возможности — найдите страницу Карена в Сети, посмотрите его «Реальные утопии».
И пусть вам будет так же хорошо, как было мне.

Друг, уступив просьбам, встретился с чиновником. Тот попросил не быть безучастными к происходящему в Армении.
— Не быть безучастным — это как? Вешать вас по очереди? — спросил друг. — Лучше не мешайте нам делать всё, что в наших силах, чтобы вытянуть страну.
Помогать. Помогать. Помогать. Другого способа борьбы в эти сумасшедшие времена нет.

Ереван включил джаз. Запрыгнул на жестяные крыши наглым дворовым котом, выгнул спину, выпустил когти. С тьмой, пришедшей со Средиземного моря и пытающейся накрыть ненавидимый прокуратором город, решил повременить. До месяца ниссана время есть, а дальше никуда не денется — потерпит.
Вдох-выдох. Вдох-выдох.
Верить. Дышать. Жить.
И — не забывать.

(no subject)

Февраль включил отопление. Первыми зацвели фиалки. Следом высыпали подснежники, сильно удивились, но скандалить не стали — чёрт с ним, пусть в этот раз будет так. В мире всё перевернулось с ног на голову, теперь если за январём наступит ноябрь, никто даже ухом не поведёт.
Вдоль заборов и оград повылезли крапива и просвирняк. Река остро запахла талым снегом. Ветер притих и свернулся калачиком под каменным мостом. Старая часовня подставила горбатую спину солнцу, глубоко вдохнула — и выдохнула: хо-ро-шо.
Collapse )

(no subject)

Тавушская зима рисует грифельным карандашом наброски: промозглый туман, инейные завитки на шушабандах, хмурый перевал, молчание птиц. Дым дровяных печей тянется тонкими струями ввысь, прокладывая дорогу к небесам. Ущелье Сов засыпало снегом по самые совиные ушки — не пройти не проехать. Тихо. Тихо.

Дед Григор обмотался кусачим шарфом, точь-в-точь как в детстве, когда мама кутала его перед выходом во двор. Ступает медленно, опираясь на палку, вертит шеей, будто кого-то высматривает.
Разухабисто кричит петух.
«Захрмар», — беззлобно огрызается дед Григор.
Лает собака. Естественно, и ей прилетает. Захрмара никогда много не бывает.
Протяжно скрипнув, распахивается калитка.
— Дед Григор, вы зачем на такой мороз вышли?
— Болел, выздоровел. Вышел посмотреть что да как.
— Выпили бы хоть самогонки, сил бы прибавило.
— Да вот выпил, потому и смог выйти.

У Завоянц Меланьи праздник — из города приехали её дочери. Меланья на радостях накрыла стол, запекла индейку — с айвой, с черносливом, с сушёным кизилом. Перед тем, как подрумянить, полила свежевыжатым гранатовым соком. Из напитков выставила тутовку и вишнёвую наливку, которую берегла как зеницу ока — урожая вишни в этом году не случилось, потому наливки кот наплакал. Дочери, перебивая друг друга, рассказывали новости. И вдруг младшая заговорила о своей пенсии. Разомлевшая от обильной еды и общения Меланья встрепенулась, обвела дочерей изумлённым взглядом:
— Вы что, уже пенсионерки?
В августе Меланье исполнилось 82.

Старшая сестра Меланьи, Варсик, преставилась весной, в возрасте 87 лет. Умирала, велела детям: «Проследите, чтобы ваш отец меня на прощание не поцеловал. Не хватало только перед соседями опозориться».
Дети обещали.
Варсик прожила с мужем долгую и неровную жизнь. Счастья было много, но и горя — тоже. Он любил подшутить над ней: она уснёт с открытым ртом, он туда сигарету положит. Она проснётся, устроит ему скандал, а он только посмеивается.
Что мы знаем о любви? О старике, вопреки традициям гор навзрыд оплакивающем свою жену и целующем её на глазах у посторонних? О детях, давшим слово матери и не сдержавшим его?
Что мы знаем о любви?!

Тавушская зима присыпала снегом рыжую мушмулу. Обмёрзнет-оттает, и можно будет её есть, сплёвывая на ладонь крохотные косточки. Более бестолковой ягоды мир не видывал: кислая, рыхлая, почти безвкусная, и вот надо же — люблю, ем.
На заднем дворе самозабвенно поёт клёст: «Пик-кола, пик-кола!» Напевшись, умолкает.
И всё снова погружается в дрёму.
Тихо-тихо. Будто бог решил заново сотворить мир и наполнил его покоем.

(no subject)

Вы когда-нибудь задумывались над тем, что берут с собой люди, вынужденные покидать свои дома? 
Тётя моей подруги Тины Баркалая, уезжая из Сухуми, взяла с собой два десятка яиц. В блокадном городе было сложно достать еду, потому единственной мыслью бедной женщины было забрать куриные яйца. Паспорт, кстати, она не взяла.

Мама другой моей подруги, уходя из Шуши, сняла со стены портрет деда. Он умер до её рождения, она его не застала. Но портрет забрала.

Совсем недавно мы развозили продукты нашим беженцам. Из одного дома к нам вышла заспанная девушка с тяжёлым узлом наспех заколотых волос, в простом платье и в атласных нарядных туфельках, диссонирующих со всем её обликом. «В этих туфлях я должна была выйти замуж», — призналась она. И расплакалась.
Получилось, как в том известном рассказе: «For sale, baby shoes, never worn».
Чем меньше слов, тем больше боли.

Год прошедший стал годом волхвов, приносящих дары. Сначала эти дары предназначались врачам. Когда наш Фонд "Созидание" объявил сбор денег, первый перевод прилетел в Москву из охваченной ужасом и болью Ломбардии, и мы плакали, потому что понимали, что нет ничего важнее милосердия и любви.

Потом случилась война на моей родине и миллион волхвов пришли к нам, и положили миллион даров к нашим ногам, и мы плакали, ощущая целительное прикосновение их ладоней к нашим поникшим плечам. Спасибо вам.

С Рождеством, друзья, апостольским и православным.
Небеса говорят с нами языком бескорыстных дел, языком наших мудрых предков: «Делай добро, бросай в воду — добром к тебе вернётся». Протяните руку помощи, и её обязательно коснётся луч Вифлеемской звезды. И тогда, «взгляд подняв свой к небесам, ты вдруг почувствуешь, что сам — чистосердечный дар».

(no subject)

Москва. 5.35 утра. В пустом, освещённом неоновыми фонарями сквере кто-то раскачивается на качелях. Мощно, судорожно, взахлёб.
С моего семнадцатого этажа не разглядеть — мужчина или женщина.
Пусть мужчина.
Я его понимаю — сама разучилась спать. Легла в час, проснулась в два, проворочалась, уснула, потом проснулась в четыре.
И всё.

Заварила кофе, подсушила хлеб в тостере, нарезала сыр. Привычный мой завтрак, от которого я не готова отказываться. Если вдруг случится сбой в матрице и за хлеб-сыр-кофе будет полагаться смертная казнь, меня каждый день будут отправлять на эшафот. Бесконечный такой день сурка: утром завтрак, днём казнь, вечером — покупка у контрабандистов запрещённых продуктов. И снова утро, и я — с мятым лицом Билла Мюррея с маниакальным упорством завариваю кофе, подсушиваю хлеб, нарезаю сыр.
Такой вот круговорот ослиного упрямства в природе.

Кстати, до чего же мощным артистом стал Билл Мюррей! Какой он прекрасный в «Сломанных цветах» Джармуша. Или у Холоденко в «Что знает Оливия». Или в «Трудностях перевода» Софии Копполы.
Счастливы люди, которым идёт возраст. Счастливы люди, которым зрелость дарит новый шанс.

Съела бутерброд, допила кофе. Выглянула в окно. В сквере уже появились дворники. Шебаршили лопатами, соскабливали лёд с дорожек. Опасливо озирались на мужчину. Тот раскачивался так, будто поставил перед собой цель развалить качели.
Может он тоже проиграл войну?

Я разучилась спать в сентябре, когда началась война. Потом война закончилась, а моя бессонница — нет.
Убиваю ночное время как могу. Пишу, перечитываю то, что любила раньше.
Не смогла, к моему расстройству, осилить «Триумфальную арку».
Каждой книге своё время.
Зато на всю жизнь запомнила ошеломительно прекрасное из «Трёх товарищей»: «Небо было жёлтым, как латунь».
Небо. Было. Жёлтым. Как. Латунь.

В сквере ничего не изменилось: дворники, снег, мужчина. Может это Олег Даль раскачивается на качелях, подумала я. Проводит свой последний отпуск в январе. Решила заварить вторую чашку кофе, но вместо этого натянула на пижаму куртку и влезла в ботинки. Пойду посмотрю, может помощь нужна человеку.

Олег Даль оказался круглощёкой девушкой. Сильно заплаканной: узкие щёлочки глаз, вспухшие нос и губы. Всё ясно: поругалась с парнем, ушла в чём была в морозную ночь, раскачивается назло своим придаткам на холодном ветру.
Что бы такое ей сказать, чтобы слезла и пошла домой?
— А у меня бессонница, — сообщила я. И посмотрела со значением.
— Знаю, — отрезала девушка и шмыгнула носом.
Дворники ошалело смотрели на нас.
— Что-то случилось? — наконец решилась я.
Девушка притормозила, слезла с качелей. Вытащила из кармана маску, утёрла лицо.
— А и х.й с ним. Пойду домой.
И пошла.

Я подумала немного и уселась на качели.
Дворники крякнули.
— Я недолго, — обещала я.
— Да хоть всю жизнь! — в один голос разрешили они.
— Минут пять и всё, больше не продержусь. У меня слабая вестибулярка.
Первый дворник принялся расчищать дорожки.
Второй какое-то время наблюдал за мной, потом, пожелав хорошего дня, тоже вернулся к работе.
Москва, 3 января, 6.30 утра. В куполе чернёного неба отражаются неоновые огни.
Раз-два-три-четыре-пять, раз-два-три-четыре-пять.
Не пойду никого искать.

(no subject)

Если бы прабабушка Тамар знала, что однажды её слова будут процитированы в The Calvert Journal, она бы, конечно, намеренно дожила до этого дня, чтобы:
а) запилить меня навылет за то, что я, не спросивши, рассказала журналистам о ней;
б) погундеть, что правнучка переврала её слова, потому что слушает вполуха;
в) после долгих колебаний подарить мне стеклянную брошь, сущую безделушку, которую берегла как дорогое сердцу воспоминание;
г) нарядиться в шерстяное платье, повязать шёлковый передник и сходить к соседке — доводить её до инфаркта своим новоиспечённым светским статусом.

А ночью, когда над мохнатой макушкой Хали-кара замерцала бы мелкая россыпь озябших звёзд, она бы на цыпочках пробралась в мою комнату, подоткнула бы со всех сторон одеяло, и снисходительно шепнув «и-их, выросла, а мозгов так и не набралась», ушла бы на небо.

Прабабушка Тамар говорила: «Если закрывается одна дверь, обязательно открывается другая. Главное, что нужно делать — не стоять перед запертой дверью, оплакивая свои неудачи, а искать ту, которая уже открылась».
С наступающим Новым годом, друзья. Пусть он будет ласковым и милосердным к нам. И пусть покажет путь к той спасительной двери, которая, несомненно, нас ждёт.


https://www.calvertjournal.com/features/show/12419/lessons-learned-2020-2021?fbclid=IwAR3tgCl0V4NAs6pYsyz-EOO9Z8DNS6fTu46rJ1vU1_JECwctS_qu3YRKtzU