Под катом информация для тех, кто отписывался в личку с просьбой сообщить о наличии моих книг в книжных магазинах.
( Read more...Collapse )

На ютубе есть канал Pasta Grannies. Англичанка Вики Беннисон разъезжает по Италии и собирает рецепты домашней пасты. Вся прелесть видеороликов в том, что пасту готовят настоящие итальянские бабушки и прабабушки: шерстяное платье, крахмальный фартук, стертое обручальное кольцо, изувеченные возрастом, покрытые рыжими крапушками руки. И бескрайнее море любви и обаяния.

101-летняя Розина из Гроттаммаре, худенькая и не по годам вёрткая (давай скажем, что мне 18, хотя я родилась в 1921 году) готовит taccu con lo zí. Бодро замешивает тесто на муке, яйцах, соли и воде, сетует, что времени недостаточно — тесту нужно дать подумать хотя бы два часа. Орудует подаренной свекровью скалкой. На вопрос хорошо ли та готовила озаряется улыбкой: она превосходно готовила пасту, ньоки и поленту!

— Вы помните свою первую пасту, Розина?
— Мне было 12 лет. Мама попала в больницу, и отец заставил меня и мою сестру её приготовить. Он сам и научил нас.

Розина нарезает кубиками лук, пассерует его в оливковом масле, берётся за гуанчале (сыровяленые свиные щечки), уточняя, что можно заменить панчеттой (но лучше не надо), точит нож, обжаривает гуанчале с луком до шкварок. Пока закипает вода, она скатывает лист теста в рулет, тонко нарезает пасту, часть её отправляет в подсоленный кипяток, другую — к луку со шкварками и обжаривает до хрустящей корочки. Дело за малым — добавить подрумяненную пасту к отварной. Вся прелесть блюда в том, что оно сочетает несочетаемое — отварное и обжаренное. Племянник Розины, которому выпала честь попробовать пасту первым, восхищённо возводит глаза к потолку: "Вы обязательно должны это попробовать!"

— Откуда вы берёте энергию, Розина?
— Может быть у меня так много сил, потому что я хочу быть рядом со своей дочерью, — подумав, отвечает она.
Голос за кадром уточняет, что дочь Розины — инвалид.
На кого же оставит свою обездвиженную девочку Розина? Кому она её доверит? Вот и живёт дольше века, меся худенькими ручками крутое итальянское тесто.

В Савиньяно-суль-Панаро печёт лепёшки tigelle 90-летняя Рената. Для теста она использует два вида муки: 00 (из мягких сортов пшеницы) и цельнозерновую. Распускает в теплой воде живые дрожжи. Что ещё нужно? Соль, сливки, молоко, оливковое масло. Выждав положенное время, Рената рвёт тесто на крохотные кусочки, раскатывает каждый в кружочек диаметром в 5 см. Печёт в чугунной, смахивающей на вафельницу специальной сковороде, рассказывая, что раньше она пекла тиджелле с мамой, потом, когда её не стало, она готовит их одна. Каждое воскресенье своей долгой жизни, с 18 лет. Пока тиджелле подрумяниваются, Рената взбивает песто: зубчик чеснока, розмарин, мелкорубленное лардо — вызревшее в соли, специях и пряных травах подкожное свиное сало.
— В голодные времена лепёшки с начинкой полагались только тем, кто тяжело работал. Мы же ели их пустыми. Хотя нет, не совсем пустыми. Пекли мы их в специальных формочках в золе, и она обязательно попадала в лепёшки... Так что можно считать, наши тиджелле были начинены золой, — улыбается Рената.
Румяную горячую лепёшку она разрезает вдоль и быстро смазывает небольшим количеством песто из сала, посыпает ложкой тёртого пармезана и плотно закрывает, чтобы ингредиенты расплавились.
"Как говорит священник на причастии, возьмите и съешьте всё это", — демонстрирует в камеру блюдо с румяными ароматными лепёшками Рената. И добавляет со смущённым смехом: "Buon appetito".

Я просматриваю ролик за роликом. Я вбираю их в своё сердце, словно эликсир жизни. Рыжие виноградники, старый молочник с отколотым краем, женщина баюкает на руках дворовую собаку, козы пасутся на скудном высокогорном лугу, солнечный луч просвечивает марлю мучной пыли. Будущего без прошлого не бывает, думаю я, наблюдая за тем, как 90-летняя Джина готовит начинку для culurgiones (разновидность сардинских равиоли): толчёный отварной картофель, пекорино и обжаренная на оливковом масле мята.
— Мужчинам полагалось по 10 штук, — рассказывает она, заплетая шов равиоли в ровную косичку.
— А вам?
— А нам — по шесть.

Будущего без прошлого не бывает, думаю я, наблюдая за древними как мир женщинами, протягивающими тебе на потрескавшемся блюде саму жизнь.
Невозможно идти вперёд, когда за плечами — пустота.

Синагогенплатц в Людвигсбурге — место вырванного из груди сердца, место памяти и боли. В центре пустой площади — контур снесённой синагоги. Стоят десяток чемоданов с именами угнанных в концлагеря людей. На небольшом электронном табло можно прочитать хронику тех страшных дней. Из общего потока непонятных немецких слов вылавливаю, обжегшись, «Kristallnacht». Хрустальная ночь.
По ту сторону площади раскинули свои могучие ветви платаны. Каждому под век, если не больше. Судорожно вздыхаю, осознав, сколько же в этом соседстве несочетаемого: площадь с выжженным клеймом синагоги и пережившие её молчаливые столетние деревья.

Уже дома, перечитав сухие факты о Хрустальной ночи, наконец-то обращаю внимание на дату: 9 ноября 1938 года. 9 ноября — международный день против фашизма, расизма, антисемитизма. А ещё это день поражения Армении в 44-дневной войне. И ноет и ноет сердце от уверенности, что всё, что последовало после — звенья одной бесконечной цепи. Не отвернись мир от нас в ту осень, не отдай он нас на растерзание осмелевшим от безнаказанности правителям, разорви он хотя бы тогда этот поток насилия — и не пришлось бы ему сейчас выплакивать кровавые слёзы из-за новой чудовищной войны.

"Я во многом виноват, я знаю, господин капитан. Но к убийству евреев я не имел никакого отношения. Я никогда не убивал ни одного еврея, но я не убил и ни одного нееврея — я вообще не убил ни одного человека. И я никогда не давал приказа убить еврея или приказа убить нееврея, этого тоже не было", — заявил на допросе архитектор Холокоста Адольф Эйхман.
Страшно предположить, какое количество современных политиков думают ровно так, как Эйхман. Вряд ли кто-то из них в состоянии предположить, что он и есть тот самый Эйхман.

Над Синагогенплатц мелко моросит дождь — по-осеннему холодный, настойчивый. Листья платанов седеют стремительно, на глазах. Мы уйдём, а деревья останутся. Мы унесём с собой свою боль, свои слёзы, свою беспомощность и отчаяние. Нас когда-нибудь не станет, а деревья останутся. Быть может, в том и кроется великий промысел Божий: в скоротечности боли и бесконечности красоты. Может быть.

Солнце опрокинулось на рыжий город, затопило его зноем, раскалило добела. Рваная тень платанов, боясь обжечься, падает на землю косо, бочком.
— Ты неправильно ешь абрикос! — раздаётся возмущённый детский голос. Мальчик лет семи демонстрирует другому, как нужно разделять абрикос пополам.
— Разве можно откусывать от него? — бурчит он, ловко извлекая косточку и пряча ее в карман.
Поймав недоумевающий взгляд второго, объясняет:
— Мы потом ещё ядрышки съедим. Знаешь какие они вкусные?
Время абрикосовое. Черешневое. Тутовое — чёрное и белое. Время алычовое, кислое-перкислое. Время курносых северных детей, перебравшихся от войны на юг. Теперь они многое знают: как нужно правильно есть абрикосы, как заворачивать бурдуч, как карабкаться на ореховое дерево, пока мама пытается разобраться в разнообразных сортах зелени.
— Не подскажете чем базилик отличается от регана?
— Деточка джан, всем! Бери и тот и другой, попробуешь, сама поймёшь!
— Надо же, я не знала, что армяне так любят зелень. Я думала — у вас шашлык.
— Шашлык — это тоже зелень. Просто из мяса!


Черешня в этом году отменная. Набирай полными горстями, вяжи веночки и браслеты, вари варенье и суши на зиму. Только не раскладывай по бумажным кулёчкам. Кулёчки с черешней навсегда остались в Киеве. У улыбчивой девочки — ешьте, Наринэ, не бойтесь, она мытая. В плетёной корзинке на краю тротуара — дочка, возьми черешенки, она сладкая, як первый поцелуй. Сколько денег? А сколько не жалко. Или так бери, я немного уже наторговала.
Где мои черешневые кулёчки, где мои улыбчивые девочки, где мои бабушки в лёгких летних платочках? Что с ними стало?
И что стало с нами?


Пахнет печёной на костре кукурузой — любимым лакомством детства. Заставить меня разделить её с кем-то было неосуществимой задачей. И всё же бабушка Тата не сдавалась.
— Поделись с сестрой. Ей тоже хочется.
— Нет! Она уже съела свою кукурузу.
— Не будь злюкой. Она же маленькая! И вообще, тот, кто не делится печёной кукурузой, и вовсе остаётся без неё! Знаешь почему? Её забирают волки!
— Тат! Ты хочешь, чтобы мою кукурузу съели волки?
Тата вздыхала.
— Во-первых, — аккуратно отвечала она, — во-первых, этого хочешь ты, а не я.
— А во-вторых?
— А во-вторых зачем волку есть кукурузу, если он может съесть тебя? Ты гораздо вкуснее!
Я прятала за спину кукурузу — всё равно не поделюсь! Сестра стояла напротив и обиженно кривила рот. Личико смешное, круглое, испачканное золой по самые брови. На макушке торчит одинокая кудряшка.


В конце мая слетала на две недели в Москву. Ходила по улицам, прятала под тёмными очками слёзы. Понаехавшая в городе, который её сделал. Понаехавшая в городе, который у неё отобрали. На Тверской кто-то привязал собаку и ушёл. Прохожие замедляли шаг, останавливались, оборачивались. Всем мгновенно становилось ясно, что её бросили. И только собака этого не знала. Она терпеливо ждала.
На витрине книжного магазина «Москва» висела афиша — 6 июня встреча с Алексеем Сальниковым. Жаль, улетаю, думала я. Иначе бы пришла, погрелась душой.
Внезапно возникло ощущение, будто меня занесло в безвременье, где не я часть всего, а всё — часть меня. Собака, которую бросили. Книжный магазин. Кривая улыбка Сальникова. Петровы в гриппе и вокруг него. Мир плачущих детей и волков. Мир абрикосовых косточек и обугленных бумажных кульков. Мир, который не спасла красота. Мир, в котором победила война.

Если идти от Арабкира к Каскаду, по правую сторону аллеи платанов, на низеньком каменном ограждении, можно прочитать наспех начертанное "The fish knows everything".
В памяти мгновенно всплывает саундтрек "Аризонской мечты": Человек думает, лошадь думает, овца думает, корова думает, собака думает, а рыба не думает(...) потому что она знает всё.

Платаны стыдливо облетают корой, шелестят листьями, раскачиваются серёжками колючих плодов. На широких стволах, незарастающими ранами — клинопись большого города: "Давид", "Н+С", "Андо", "Тамар". Тамар-захрмар, как у тебя вообще поднялась рука, ай Тамар?
Сердце бешено колотится и пытается выпрыгнуть из груди. Впереди — смотровая площадка, с которой можно увидеть Арарат. Идёшь и гадаешь — откроется он тебе сегодня, или, надвинув на брови папаху из облаков, будет смотреть вбок.

Невозможно быть готовым к встрече с ним. Он всегда опережает тебя. И никогда не открывается частями. Только что его не было, а спустя секунду — вот он, весь, от края до края, белоголовый и седобровый повелитель ветров и каравансарай ковчегов.
Это я, шепчу я ему, унимая сердцебиение. Крохотная песчинка в твоей могучей тени. Облетающая трухой кора ереванских платанов. Остывшая зола в тавушской дровяной печи. Глупенькая Тамар, вырезающая на стволе дерева своё имя.
Арарат молчит.

Во время нашей войны, продолжаю я, я заглядывала в ленту, чтобы прочитать записи друзей, рассказывающих, что где-то есть счастливая жизнь. Каждая добрая весточка лилась елеем на душу. В Нью-Йорке не отменили спектакль, в Киеве золотятся каштаны, в Лондоне ослабили карантин, в Москве живет улыбчивый мальчик Ромка Лекманов, каждая фотография которого возвращает мне осколок надежды. Я читала те записи и надеялась, что если где-то есть жизнь, то она снова будет у нас.

"Передай всем, кто плачет сейчас: утешение их будет велико и безмерно", — нарушает молчание Арарат.
"Не поверят".
"Тебе — нет, а мне — поверят".

И мне нечего возразить. Потому что два года назад я в очередной раз умерла, а теперь стою напротив библейской горы, дышу ее красотой и осознаю себя остро, до боли в сердце, той рыбой, которая знает всё.
Жизнь больше, чем мы.
Она — наш единственный праведный бой. Рождайся. Рожай. Помогай жить. Умирай, но не убивай.
Рай не где-то наверху. Он в наших душах. И ад тоже. В какую сторону качнется чаша твоих собственных весов — там тебе и жить.

Появилась возможность уехать из страны на полтора месяца. Развеяться, переключиться, посмотреть новое, перечитать старое, походить по всяким музеям.
Но в первую очередь — закончить рукопись. И взяться за новую.
По поводу новой рукописи планы были вообще наполеоновские — заехать, например, во Франкфурт-на-Майне и написать потом свои собственные "Вешние воды". "Иван Сергеевич смог, и я смогу", — настраивала я себя, собирая чемодан.

Поездка удалась: новое посмотрела, старое перечитала, по музеям, в какие пустили, походила.
В Марбахе, родном городе Шиллера, провела битый час в Музее современной литературы, изучая письма Кафки, Дёблина, Гессе, Манна, Рильке. Думала о том, что мы счастливчики, потому что у нас есть возможность увидеть почерк классиков. Что оставят о себе современные писатели? Кучу цифрового шрифта, лишённого индивидуальных особенностей. Ни правок, ни смешных рисунков на полях исписанного листа, ни крошек. И не вычислить, чем любил перекусывать современный автор, работая над "Южнорусским Овчаровым". Или над "Лавром". Ну не овчарками с лавровым листом, в конце концов!
( Read more...Collapse )

Однажды, сто лет назад, в московском автобусе у меня вытащили из сумки кошелёк. Я опаздывала на работу, и возвращаться домой уже не успевала.
Подошла к контролёрше на станции «Южная» и призналась, что не могу заплатить за проезд.
Она сразу же пропустила меня.
— С меня шоколадка, — обещала я.
Она махнула рукой — ещё чего! И не смей переживать по пустякам. Обещаешь?

Я доехала до работы, рассказала о произошедшем коллеге, попросила взаймы. Деньги вернула, а о своей спасительнице напрочь забыла, будто ластиком стёрли. Вспомнила совсем случайно, месяца через два-три. Купила в ларьке коробочку сахарного печенья — хорошего шоколада не нашла.
Я не знала, как её зовут, не запомнила её лица. Заглянув в контролёрше на станции «Южная», объяснила, что хочу оставить печенье женщине, которая однажды меня выручила.
— Это к Таньке, — вздохнула она. — Только ты опоздала. Её машина сбила, насмерть. Девять дней на той неделе справили.
— Может меня вовсе и не Таня выручила, — расстроилась я.
Женщина расплакалась — она. Другой такой у нас не было.
Я попросила описать Таню — мне важно было её запомнить.
Она утёрла слёзы и ласково повела руками в воздухе:
— Она была… она была будто яблочный пирог.

Помните у Бродского: «Не потребность в звезде пусть еще, но уж воля благая в человеках видна издали, и костры пастухи разожгли».
Эта двадцатилетней давности история — о них. О людях, разжигающих костры. О людях, протягивающих руку помощи без раздумий и без корысти. О тех, кто не только в Рождество немного волхвы. Кто словно яблочные пироги. Кто помогает нам оставаться людьми.
Спасибо им.

С Рождеством, друзья — апостольским и православным.
Пусть «не видно тропы в Вифлеем из-за снежной крупы», но мы с вами точно знаем, что она есть.
О том и живём. О том и будем жить.

У каждой хозяйки свои блюда, которые она регулярно готовит, но не ест.
Вот, например, овсяная каша.
Варится минуты три, стоит в холодильнике нетронутой пять дней, на ночь шестого воровато выкидывается. Утро седьмого дня застаёт такую хозяйку (бегает глазами) у плиты, добавляющей в закипающее молоко очередную порцию геркулесовых хлопьев.
Войну овсянке я проиграла. Провалила также все попытки игнорировать в продуктовом бакалейный и молочный отделы. Умение более-менее соображать обычно возвращается на выходе из магазина. Если вообще возвращается.
Мысль хотя бы не доносить продукты до дома, а оставлять где-нибудь на видном месте для ценителей овсянки я упорно игнорирую. Лелею надежду, что в этот раз уж точно всё у меня с ней сложится. Далее пять дней с мастерством опытного сапёра обхожу кастрюлю с кашей всякий раз, когда открываю холодильник. На шестой выкидываю. На седьмой начинаю всё сначала.
( Read more...Collapse )

Одна моя знакомая придумала себе образ: юбка-миди из пайеток, туфельки, пиджак. Перерыла множество сайтов, заказала. Дождалась доставки, надела, повертелась перед зеркалом. Получился шикиблеск.
У меня всё по-другому. Любимое моё занятие — купить что-то красивое и до конца жизни искать вещи, с которыми эту красоту можно сочетать. Большая часть моего гардероба состоит именно из такой одежды. Каждая вещь по-своему прекрасна, но с остальными не сочетается из каких-то принципиальных соображений. Потому в мой шкаф нужно ходить как в картинную галерею: любоваться можно, а вот носить фиг получится.
( Read more...Collapse )

Фильм «Зулали» оказался под стать своему трейлеру: трогательный, ясный, чистый, словно детское дыхание. Я не смотрела его, я заново проживала всё то, из чего меня сотворили — острый запах пробуждающейся после спячки земли, сладкий вкус едва забродившего вина, масляные половинки орехов на потемневшей ладони прабабушки, её сказки...
«Были или не были, но жили на свете три брата, один слепой, второй глухой, а третий...»
«А третий немой?»
«Ай балам, почему немой, хоть один из них должен быть здоровым???»

После показа вся съёмочная группа вышла на сцену. Я наблюдала за актрисами, сыгравшими свои роли так, что сердце замирало от радости узнавания. Изнеженные, худенькие, абсолютно столичные, они не побоялись надеть тяжеленные деревенские платья и покрыть волосы платками. Они месили тесто, говорили на непроизносимом тавушском диалекте и обхаживали домашнюю живность так, что местные приставали с назойливыми расспросами: «Ты точно в Ереване родилась? Надо же, а козу доишь так, будто каждое утро этим занимаешься»!

Музыку к фильму написал маэстро Тигран Мансурян. Хотя написал — неверное слово. Он вытянул её золотой нитью из моего сердца, сложил корабликом и пустил по волнам горной речки. Я наблюдала за ним и думала о том, что самые счастливые люди на земле — музыканты. Ведь именно им дано услышать и рассказать нам голос Бога. Только им — и никому более.

Я наблюдала за артистами и ребятами из съёмочной группы. Они смущённо улыбались аплодирующей публике, подталкивали вперёд других — да что там я, вот они, вот без них фильм бы точно не получился! Я наблюдала за ними и думала о том, что многие из них были на войне. Прошли свой собственный ад. Вернулись. И стараются жить дальше — не строя из себя героев и не возвышаясь над другими.
— Почему ты поехал туда? У тебя ведь двое маленьких сыновей, — спросила я у Айка.
Он пожал плечами.
— Потому и поехал.

Пустое уйдёт, останется важное. И мы обязательно застанем тот день, когда будем черпать это важное и целительное полными ладонями и передавать мальчикам, которых наконец-то убережём от смерти.
У нас впереди долгий путь, и мы его обязательно пройдём.
И это всё, что я хотела рассказать о премьере «Зулали».

Галина Юзефович — критик созидающий, работающий не на скандал, а на читателя. И интервьюер она замечательный, искренний и открытый. Мне с ней было хорошо и комфортно. И даже тогда, когда не очень просто давался разговор (тема войны словно стеклянный осколок, застрявший в горле), Галина практические незаметно и очень тактично взяла меня за руку и вывела к другому берегу, где всё было про жизнь и про надежду. Спасибо ей за это огромное.

https://www.youtube.com/watch?v=UoxtACSXBj4&t=40s

Была у Мамиконяна. Подготовилась основательно: тщательно почистила зубы, а заодно выдернула нить из десны, чтобы доктору было меньше возни. Роб заглядывал мне в рот словно в дуло заряженного пистолета. Выпрямился, обвел присутствующих ошарашенным взглядом:
— Две недели она делала всё, чтобы имплантаты не прижились! Но они прижились!
Получилось как у Довлатова: «Обратите внимание! Живот выпирает, шея неразвитая, плавает, как утюг, а человека спас!»
Ушла от него взволнованная, в бахилах. Спасибо добрым людям, остановили, уговорили снять.
( Read more...Collapse )

Интервью РГ о трагикомической моей натуре, "Симоне" и Берде.
Забыла рассказать, что история взаимоотношений бабушки и внучки (глава о Сусанне) тоже абсолютно документальная. Правда, случилась она не в провинции, а в Ереване, в блистательной, уважаемой всеми академической семье. Рассказала её мне повзрослевшая внучка, с которой мы подружились. Я переделала в той истории всё, но горькие взаимоотношения бабушки, невестки и внучки оставила.
Уточняю это потому, что меня часто спрашивают: возможны ли такие истории в непридуманной жизни. Возможны. В любой стране. И, увы, в любое время.

https://rg.ru/2021/09/15/narine-abgarian-mne-ne-daet-pokoia-moia-tragikomichnaia-armianskaia-natura.html

Пасмурное небо над Фолиньо было удивительно высоким, бездонным. Ветер бил странно, будто косой дождь, тянул капризными пальцами крепкие нити из облаков, привязывал их концы к конькам черепичных крыш. Казалось — вознамерившись ткать ковёр, он налаживал над городом раму станка. Августовский полдень совсем по-осеннему шелестел обожжённой листвяной шелухой: повинуясь капризам ветра, она то устилала каменные тротуары пыльными лоскутами, то со вздохом распадалась. Оглушительно стрекотали южные цикады. Звала горлица — протяжно, неустанно. Под потолками палаццо Тринчи парила юная Мария — в тонком цветастом платье, в пушистом веночке медовых волос, улыбалась, светясь. В зале императоров сошли со стен великаны, стерегли вход, прикладывали пальцы к губам: «Шшшш, ничего не говорите, пусть она побудет в неведении, пусть помечтает». Никто не проговорился.
Она же улыбалась и парила.

( Read more...Collapse )

В южную ночь падаешь, словно в обморок. Только что, буквально секунду назад колыхался подхваченный ветром розовый полог заката, и жаворонки вели свой будничный разговор, и скрипела калитка, сгребая кривеньким дном рыжую землю, туда-сюда, туда-сюда… А потом на мир, будто на птичью клетку, накинули непроглядный августовский небосвод — и выключили звук. И ровно до той поры, пока не крикнет сова-сплюшка — будет тишина. На её крик отзовутся звезды, одна, вторая, тридцать пятая, сто двадцать седьмая. И растянут над миром бездонное, пахнущее прохладной влагой и сладкой дрёмой ромашковое покрывало.
Спите? Хм. Ну ладно, спите. Мы вам тогда приснимся.
( Read more...Collapse )

У гор своя несокрушимая правда. За той правдой ты и добираешься до них из-за тридевять земель. Карабкаешься, превозмогая усталость, на самую вершину, и стоишь там, отрешённый и бесконечный, с ликованием ощущая себя частицей этой правды. В ту секунду ты соткан из высоты и всего того, что суетливо передаёт тебе в пёстром узелке земля: белёсое пятно ромашкового поля, сумрак векового леса, далёкое мычание коров, настойчивый перезвон ботал, лай пастушьей собаки. Земля говорит с тобой голосом матери — я здесь, я с тобой, я всегда буду с тобой. Горы же молчат голосами наших отцов. Обнимают ледяными крыльями ветра, смотрят за спину и никогда — в глаза, кружат над головой одинокими птицами. Такие близкие и такие далёкие, такие свои и не свои. Час на вершине — и тебе будто заново сотворили сердце. Час на вершине, и ты — снова ты.
( Read more...Collapse )

У ереванского мая характер девицы, на которой отказались жениться. Потому ереванский май ежедневно выдаёт всю палитру капризов, на которую способна оскорблённая женская душа: ласковое солнце, следом душные облака, затем ветер, зной, дождь, ураган с устрашающей воронкой торнадо над домами, к вечеру непременная гроза, а потом такая тишина, словно божьи руки ещё не дошли до сотворения звука.

Город по-сарьяновски яркий, многоцветный: повсюду, на каждом углу, развалы фруктов — по ним скучали, их ждали. От запаха клубники кружится голова, подоспела черешня, шелковица — чёрная и белая, высыпали первые веснушчатые абрикосы и шершавые яблоки. Настала эра зелёной алычи, от одного взгляда на которую сводит скулы. Она хороша с мясом и с рыбой, в запечённом виде, припущенной и отварной, в хашламе и в борще, в соусе и в освежающем питье. Ешь, люби, живи. Отрезай от мая по ломтику, заворачивай в пёстрый лоскут лаваша, добавь брынзы, зелени, бастурмы. Ешь-живи-люби.
( Read more...Collapse )

— Смотри, смотри чего я налепила! — с разбега виснет на матери рыжеволосая девочка. Личико у неё кругленькое, розовое, переносица усыпана солнечным горохом веснушек.
Мама, такая же рыжая, с гладко затянутыми в хвост волосами, охает и вытаскивает из уха наушник.
— Варя! Я же просила не виснуть на мне!
— Мама, ну посмотри!
На краю песочной ямы — два корявых холмика со следами детских ладошек.
Мать переводит взгляд с одного холмика на другой, потом на свою дочь. Та подпрыгивает от нетерпения.
— Ну как? Похоже?
— Прямо Уральский хребет! Молодец! Играй, только не отвлекай меня, ладно?
— Ладно.
Мать возвращает в ухо наушник.
Девочка садится на корточки возле холмиков, с жаром принимается лепить новый, радостно напевая:
— Чичас сделаем ещё одну сиську!
.
( Read more...Collapse )

Храм нужно было выбирать тщательно — не всякий бы подошёл. В Грузии Маруся отказалась заглядывать в очередную, третью за день церковь, уселась во дворе прямо на землю, сердито закурила и заявила: «Хочется кого-то убить и попасть в ад. Столько святости я не вынесу!»
Потому храм нужно было выбирать сердцем. Очень хотелось в Нор Варагаванк, но выбраться в свои края я не успевала — сопровождала группу туристов из России.
И я решила попросить за Марусю в Нораванке.
( Read more...Collapse )

Поговорить с Димой Брикманом мы собирались ещё в ноябре. Но всё не получалось, и не только потому, что сложно было говорить мне. Сложно было Диме — он переживал за нас не меньше. По большому счёту, мы не очень понимали что произошло, потому Димка периодически шёпотом спрашивал меня в личку — ну как ты там? Пока никак, отвечала я.
Хотя чего это я вру — всё мы отлично понимали, просто пытались разжевать-проглотить эту новую реальность.
Разговор состоялся только в апреле. Димка — в Израиле, я — в Киеве, красная зона, локдаун. Жизнь до того изменилась, что кажется — прошлого не было, а будущего не будет. Но мы очень стараемся, каждый по-своему, чтобы всё вернулось на круги своя.
Детские недетские вопросы. Кто пытался ответить, не даст соврать — сложно. С детьми вообще не очень просто: они будто родились второй раз и всё о тебе знают. Фальшь вычисляют в секунду, любят безоговорочно, так же безоговорочно прощают. Нам, взрослым идиотам, наворотившим столько делов, до них расти и расти.

https://www.youtube.com/watch?v=qkYc5SidlDA&t=590s