?

Log in

No account? Create an account

Верхний пост

Под катом информация для тех, кто отписывался в личку с просьбой сообщить о наличии моих книг в книжных магазинах.
Read more...Collapse )

Tags:

Вспоминает папа

В послевоенные годы было невыносимо голодно, казалось – даже голодней, чем в войну. Чёрные кирпичики хлеба – в народе его почему-то называли «клуч» – привозили в сопровождении конной милиции, на повозке. В смахивающем на гроб тяжёлом деревянном ящике. Очереди за хлебом стояли дикие, редко когда обходилось без драк.
На обед всегда было одно и то же – суп «путрук». В кипящей воде растворяли немного муки, добавляли две-три головки мелкого лука и пол-ложки букового масла. На ужин заваривали чай из разнотравья. Read more...Collapse )
Июль выдался сумасшедшим: тур в Армению, и сразу же следом — тур в Грузию. Спасибо моим чудесным группам, с вами было весело, душекомфортно и прекрасно.
Когда произведут все переводы и Фонд "Созидание" оплатит лечение наших подопечных, я обязательно вывешу отчётный пост.

А пока "Клуб Путешествий Михаила Кожухова" планирует последний в этом году благотворительный тур со мной — на сбор винограда в Армению. В группе осталось пять мест. Приглашаем сильных духом людей, умеющих искромётно шутить, безудержно смеяться, радоваться красоте и не умереть от того количества вкусной еды, которой традиционно пытают туристов в Закавказье.
До встречи, до солнца, вина, ветра и счастья!


Ссылка на тур: https://goo.gl/HrtCBA
На все вопросы ответит менеджер клуба Эльвира, её данные указаны на странице поездки.

Aug. 2nd, 2018

В тбилисском аэропорту шумно и суетно. К паспортному контролю змеится длинная очередь. Пристраиваюсь в конец, готовлюсь к долгому ожиданию. Предаюсь привычному занятию — наблюдаю людей. В аэропортах они читаются особенно легко, может быть потому, что за занятостью не считают нужным прятаться за масками.
Пятилетний мальчик натягивает на плечи рюкзак вверх тормашками.
— Переверни, — подсказывает мать.
— Не буду! — хмурится мальчик и упрямо надевает рюкзак наоборот.
— Неудобно же! — вмешивается дед.
— Отстаньте!
Мать с дедом переглядываются, прячут улыбки. Мальчик сопит. Повозившись, со вздохом переодевает рюкзак. Поднимает глаза, бубнит примирительно:
— Деда, а деда. Поиграем?
Дед с готовностью выставляет кулак. Декламируют хором:
— Камень-ножницы-бумага…

Две сестры, та, которая постарше — строгая и сосредоточенная молчунья. Другая — легкомысленная и щебетливая хохотушка.
— У нас уйма времени, пойдём мне очки смотреть?
— Зачем тебе ещё одни очки?
— Для счастья!
Старшая смотрит на младшую долгим задумчивым взглядом, та строит ей смешную рожицу.
— Я за это «Триумфальную арку» дочитаю. Обещаю.
— Не дочитаешь.
— Не дочитаю, ага.

Очередь продвигается на пролёт, поворачивается ко мне другим боком. И я вижу женщину. Она рыдает — навзрыд и безутешно. Не пряча лица, стирая бесконечные слёзы ладонями. Поминутно привстаёт на цыпочки, высматривает среди провожающих кого-то. На последнем витке, когда вот-вот уходить, она внезапно расталкивает людей, пробирается к разделяющей ленте. С той стороны к ней подходит мужчина. Она подставляет ему лицо. Он целует её в мокрые глаза, в безвольные губы, в лёгкие каштановые волосы — она заколола их на затылке, он пытается заправить выбившиеся пряди, терпит неудачу, смущённо улыбается, шепчет какие-то слова. Она напряжённо слушает, молчит. Неимоверным усилием отрывается от него. Он надевает тёмные очки. Она протягивает билет и паспорт сотруднику аэропорта, уходит, не оборачиваясь. Удостоверившись, что она не видит, он резко нагибается, упирается ладонями в колени. Очки падают, он их не поднимает, утирает слёзы. Уходит, очки так и остаются лежать на полу.

За стеклянными стенами — изнурённый зноем город. Он не похож ни на один другой, он совсем особенный и по-своему родной. Там я мгновенно оказываюсь в пространстве, где когда-то, может быть, жила. Беспомощная в незнакомых городах, без труда нахожу нужные дома, легко выпутываюсь из бескрайнего лабиринта улочек, распознаю незнакомую мне, но удивительно понятную речь, пригоршнями черпая из неё ясные с детства слова: режани, шушабанди, гижи, караги, дарбази… Ранним утром этот город пахнет пшеничной мукой и бездомными котами. Поздним вечером — перегретым на солнце медяками, бездвижной рекой и густым янтарным вином.
В день расставания он задумчив и молчалив. На прощание обязательно подсовывает картинки, которые отныне будут с тобой. Мальчик с надетым вверх тормашками рюкзаком. Две прекрасные сестры. И мужчина с женщиной — обоим сильно за пятьдесят, а может и за шестьдесят — сложно распознать возраст влюблённых. Они так и стоят, обнявшись, в тбилисском аэропорту. У неё бледные губы и прозрачные глаза. У него трёхдневная колючая щетина и белёсый шрам на левой руке.
Любовь всюду и везде. Всюду и везде.

Jul. 22nd, 2018

Сегодня в Берде справляют Вардавар. Остальная Армения отмечает день поливания по указке церкви, прибравшей к рукам языческие праздники, а мы — по старинке. Но если вы вдруг сделали поспешный вывод, что бердцы — последний бастион сопротивления, то я должна вас разочаровать. В нашем Тавушском районе есть деревня Айгедзор, где справляют Вардавар спустя две недели после нас. Так что оставь надежду всяк сюда входящий. Нам, корифеям упрямства, никто не указ. Даже церковь.
Вчера в Берде стояла классическая предновогодняя лихорадка. Люди закупались продуктами, пекли гату и сали, запасались сырами, хлебом и спиртным. Сегодня грядут большие гулянья — с шашлыком и хашламой, с печёными на большом огне овощами, со всяким обильным десертом под заваренный на остывающей золе густой кофе. Настоящий Вардавар именно такой — сытный, обильный, многолюдно-шумный, обязательно пикничный. Вардавар — проводы зноя.

В преддверии праздника была покусана осой. В лоб. Притом не то чтобы сильно к этому стремилась. Сидела посреди родительского огорода, любовалась закатом. И тут на меня напала оса.
— Радуйся, что не в нос укусила, — утешил папа, промывая мне лоб ледяной водой.
— А в нос что, смертельно?
— В твой — смертельно!
Рассматривая свой покусанный лоб в зеркало, сделала открытие: укус осы — это бюджетный вариант ботокса. И наркоза. Лицо до подбородка теряет чувствительность, можно шиферные гвозди им забивать. А морщинки сглаживаются. Лепота!

Read more...Collapse )

Jul. 11th, 2018

Всё, что есть у меня на душе — забытые вещи. Серебряное кольцо в аэропорту Бостона. Утром я попрощалась с сестрой и племянницей, а потом наблюдала, как они, неумолимо уменьшаясь, идут по длинной узкой улочке. Эва смешно подпрыгивала, поминутно поправляла лямку рюкзака на плече, чего-то щебетала, Каринка ступала слишком прямо, несвойственным себе осторожным шагом, словно нашаривая дорогу в темноте, и я точно знала, что она плачет. Плакала и я, глупо и навзрыд, как умеют плакать только дети, несправедливо лишённые обещанного подарка. В самолёте обнаружила, что забыла кольцо в аэропорту. Сняла, чтоб не намочить, и оставила на краю раковины. Расстроилась так, что рассказала об этом на своём ломаном английском сидящему рядом пожилому мужчине.
— Вы потеряли его в городе, где живёт ваша сестра, — чуть поразмыслив, сказал он. — Теперь, где бы кольцо ни оказалось, оно будет охранять её.
Я сразу ему поверила.

Всё, что есть у меня на душе — обереги.
— Это тебе, — Вика протягивает странной формы камень с круглой дырочкой в сердцевине, — он последний, остальные уже использованы.
Я перекатываю на ладони тёмный, в рыжих подпалинах, продолговатый камушек. Смотрю вопросительно. Вика вздыхает. Она из тех людей, для которых каждое слово — пытка.
— Один мой знакомый ездил в горы. Сорвался в ущелье, зацепился за корень дерева, росшего на краю. Этот корень пробил камни, они на нём и висели, как бусы. Он их собрал.
Вика умолкает. Я долго греюсь о камушек. Наконец отваживаюсь на вопрос:
— Что с ним нужно делать?
— Нужно встать спиной к реке, загадать желание и бросить его в воду. Обязательно правой рукой. Сделаешь?
Кроме камушка Вика вручает мне каштан, который на самом деле зелёный, хотя и кажется коричневым (мало кому дано угадать, что он зелёный). И крохотный серебряный кулон: крылатый ангел с посохом.
Камушек давно покоится на дне нашей бердской речки. Каштан всё так же притворяется коричневым, хотя я не сомневаюсь, что на самом деле он зелёный. Ангел с посохом теперь всегда со мной — после того, как Вика его подарила, я много путешествую.

Мне всегда везло на хороших людей. Каждый из них вставлял важный кусочек мозаики в ту неоконченную картину мира, которую я себе нарисовала. Каждый привносил то, чего так не хватало мне. Каждый обязательно чему-то учил. По большому счёту, я — результат их стараний. Их бледная тень.
Недавно смотрела интервью Киры Прошутинской с Алёной Хмельницкой. Алёна сказала очень созвучные моему сердцу, поразительные в своей простоте и верности слова: «Мы, дети, выросшие в любви, воспринимаем её как должное. Но без неё мы теряемся».
Я счастливый человек, мне редко выпадало это ощущение беспомощности. Состояние любви — ближнего, к ближнему, к своим и не к своим,— почти никогда не покидало меня. Время идёт, и жизнь непозволительно убыстряется, великодушно оставляя рядом самых близких, самых важных. Самых любящих и милосердных. Им не нужно ничего объяснять, с ними можно не бояться быть слабой или глупой. Перед ними нет необходимости оправдываться — они простили меня накануне дня моего рождения, без условий и навсегда.
Потому всё, что есть у меня сейчас на душе — благодарность и любовь. Благодарность и любовь.

Tags:

В Кливленде клёны, блеклые, перецелованные первыми морозами розы, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде.
Осень, птицы, отпев своё, безмолвствуют о зиме.

— Уезжали с одним чемоданом — больше при себе иметь не полагалось. Знаешь что самое унизительное? Не душные многодневные очереди, не лихорадочный сбор документов, не ожидание визы. И даже не девятьсот рублей с человека, которые нужно было заплатить за «отказ от советского гражданства и сдачу паспорта». Нас было трое, денег таких мы никогда не видели и в руках не держали, занимали у всех, отдавали уже здесь — родственникам и знакомым тех, у кого одолжили. Год на это ушёл. Так вот, о самом унизительном. В Советском Союзе квартиры были государственными, а государство строго следило, чтобы уезжающие евреи перед тем, как сдать жильё, отремонтировали его. К нам пришла комиссия проверки сдачи квартиры государству в лице двух человек из ЖЭКа — строгой тётки в красной помаде и подвыпившего слесаря, обычного бытового антисемита, который осматривал стены, потолки и приговаривал: «Катитесь, катитесь, на канализационных люках спать будете». Углядев трещину на унитазе, они потребовали его заменить. Мысль о том, что мы не сможем достать новый унитаз и поэтому не уедем буравила мне мозг, и две недели, пока шли поиски, я чуть ли не каждую ночь просыпалась в холодном поту. Пожалуй, самым унизительным было именно это. Ну и таможенники, проверяющие багаж. Они требовали открыть наши несчастные довлатовские чемоданчики и забирали оттуда всё, что им нравилось. Ты бы видела, как они, отлично понимая наше состояние и получая от этого огромное удовольствие, тянули время, перебирая вещи, ценность которых — наше прошлое.
— И у тебя что-то взяли? — я сразу же сожалею о вопросе, но уже поздно.
Пауза тянется бесконечность.
— Да.

Read more...Collapse )
У Анаит муж, три дочки, старенький глухой свёкор и прикованная к кровати мать. Муж работает сторожем на фабрике, ночует дома через день. Мать сломала ногу, когда полезла за какой-то малонужной ерундой на чердак. Лежит теперь торжественная, закованная в гипс по самые тумбаны. Свёкор разучился спать, зато полюбил среди ночи спорить с собой на износ. Когда накал спора достигает апогея, мать принимается колотить в стену костылём. Анаит тогда со вздохом поднимается с постели и идёт утихомиривать стариков.
Младшие дочери пока школьницы, старшая же, отучившись в городе, вернулась в родную деревню и вышла замуж за своего ровесника. Недавно у них сын вылупился — смешной, глазастый, с кучеряшкой над левым ухом. Сват, заядлый болельщик, на радостях решил назвать ребёнка Марадоной. Еле отговорили.

Крестили на той неделе. Приходил священник, бородатый, как и положено, с наперсным крестом во всё пузо. Со своим медным тазом. Велел налить воды, трижды макнул туда ребёнка, пропел положенную молитву благодарения, перекрывая густым басом возмущённый детский рёв. Помазал миром, виртуозно пристегнул подгузник и вручил крёстному отцу. Выпил кизиловки, похвалил крепость. От денег отказался, ушёл с тазом подмышкой.
— Знал бы, что окажется приличным человеком — пожал бы ему руку, — очнувшись, высказался ему вслед сват. Будь священник родом из других краёв, непременно бы обиделся. Но этот даже бровью не повёл. Первый день что ли своих знает! Таких даже в церковь не затащишь, приходится самому по домам ходить, новорожденных крестить. Не люди, а монолитные конструкции. Захочешь взорвать — даже тротил их не возьмёт!

У Анаит дом, сад-огород, корова Цветочек, шумный курятник. Клубника сумасшедшая пошла, не знаешь куда девать. Варенье сварили, с сахаром перетёрли, засушили, батарею трёхлитровых банок компота закатали. Диатез себе наели. А ей всё равно конца и края нет. Совсем скоро смородина поспеет, следом — малина с голубикой. Про черешню и тутовую ягоду вообще страшно вспоминать. Урожай который год хороший, а девать некуда. Самим столько не съесть, продавать в город невыгодно — за копейки берут, и доставка за свой счёт. Вычитаешь все расходы — остаёшься в накладе. Денег совсем мало, чем за свет и газ платить — непонятно. Не урожаем же расплачиваться. Прошлой осенью пытались лицензию на производство кизиловки получить, но ничего не добились. Мало того, что отказали, так ещё пальцем у виска покрутили, мол, лицензии только своим выдают, и то за большие деньги.
— А мы что, не свои? — оскорбился муж.
Скандалил, но так ничего и не добился. Уехали из города убитые. В мире ничего не меняется. Чем ближе человек к земле, тем меньше ему достаётся справедливости.

В детстве, проснувшись ранним летним утром, Анаит первым делом выходила босая за порог дома. К тому времени бабушка, дважды протерев пол веранды мокрой тряпкой (первый раз от пыли, второй — чтоб не говорили, что Анхатанц Лусик до того обленилась, что веранду один раз протирает), подметала цветочной метлой двор. Пробежав по влажным половицам к краю веранды, Анаит, привстав на цыпочки, выглядывала сквозь тусклое свечение уходящего тумана крайние дома далёкого Берда.
— Хоть бы мы там жили, — вздыхала она.
Берд был каким-никаким, но городом. А в городе лучше, чем в деревне.

Прошло почти сорок лет, но Анаит так и живёт в своей деревне Тавуш. Раз в неделю она относит в Берд пятилитровый бидон молока. Пешком, чтобы денег на такси не тратить. Дорога — два часа в один конец. Если отправиться в путь сразу после дойки, к обеду можно воротиться домой. Молоко берёт Пашоянц невестка. В прошлый четверг, изрядно повоевав, она подняла цену за литр на сто драмов. Анаит отнекивалась, но Пашоянц невестка пригрозила в случае отказа молоко у неё не брать. Пришлось соглашаться. Шла обратно по жаркой солнечной дороге, плакала от счастья и прикидывала, на что можно эти нежданные деньги пустить. То ли за газ доплатить, то ли туфли в ремонт отнести — набойки совсем прохудились, нужно менять. А может соседу Размику отдать, как раз на днях заходил, денег просил. У крохотного, смахивающего на засушенного кузнечика Размика пятеро детей, беременная жена и грозное прозвище Рамзес. Потому что только фараон может позволить себе такое количество детей. Вот и помогают фараону всей деревней: кто картошки подкинет, кто муки, кто одежды. Так и выживают, выручая друг друга. Этот мир давно бы рухнул в тартарары, если бы не доброта. Чем ближе человек к земле, тем её больше.
В Киеве цветёт жасмин. Небо над луковичками церквей расшили бисером облаков, вплели в кроны каштанов ленты радуги, подсветили уходящий ввысь журавлиный клин золотом солнца — горит в сердце города свеча памяти по тем, о ком скорбеть и скорбеть.

Под куполом Софийского собора, воздев в заступнической молитве руки, парит Богоматерь Оранта, выступают из тени печальные лики святых, у каждого — взгляд сквозь вечность. Стены расписаны мелкими — едва различить — записями на старославянском. «Прости меня, Господи, за то, что я грешу». И чуть ниже, крохотной, почти незаметной строкой: «И грешить буду».

В Киеве лето, высоченные мосты-горбунки пьют воду чешуйчатого Днепра, выглядывает из-под побелки мозаичным узором старинная кладка — каждый камушек дышит забытым. Прижаться лбом, помолчать.
Отходит клубника, скоро не застать будет черешни, зато поспела первая вишня — сладкокислая, ароматная. Мне её приносят в трогательном — в сложенные детские ладошки — кулёчке.
— Мытая, можно прямо сразу есть, — заботливо подсказывает девочка. И улыбается.

На нижней ступеньке лестницы, неумело опершись на костыли и поджав загипсованную ногу, стоит молодая женщина. Рядом — дочь. Чуть выше — бабушка. Три возраста одного лица.
— Наринэ, мне сложно подняться на второй этаж, подпишите, пожалуйста, книгу.
Пока подписываю, шёпотом повторяет: «Спасибо, спасибо».

Мальчик лет восьми протягивает пятигривенную купюру:
— Я вашу книгу забыл. Напишите на деньгах.
— Купюра-то мелковата! — шутит кто-то из взрослых.
— На крупную мы с мамой поедим! — не оборачиваясь, снисходительно объясняет мальчик.

— Садитесь рядом, — предлагаю высокой грузной женщине, которая, тяжело опираясь рукой на спинку скамейки, протягивает мне книгу.
— Не смогу. Ноги отекают.
— У нас, высоких, это общая беда.
— Нет-нет. У меня онкология. Всё хорошо, не пугайтесь! Но ноги отекают, и колени с трудом сгибаются. Не смогу сесть.
Желает здоровья, уходит.

Очередь пропускает беременную красавицу. Муж заботливо помогает ей сесть. Она улыбается — открыто, лучезарно. Ему, мне.
— Когда роды?
— Сегодня вечером. Вчера уже положили в клинику, а сегодня велели много ходить, вот я и отпросилась к вам. Со скрипом, но отпустили. Я книгу подписать и обратно. Можно вас обнять?

Девушка-фотограф, оба дня снимающая встречи, подходит, когда все ушли, протягивает «Манюню»:
— Подпишите, пожалуйста, самой лучшей в мире маме.
— Так и написать?
— Так и напишите.

В Киеве ночь, круглая луна, смазанная лента неоновых огней. Спят подсолнухи и маки, спят мосты и каштаны, спят чудища на доме химер. Подруга Маруся, высунув в окно машины руку, подпевает Вакарчуку: «Як поруч з тобою — життя починаеться знов! Починається знов!»
С такими читателями действительно жизнь начинается вновь.
Спасибо вам за это. Спасибо.
По воскресеньям мы выезжали на природу.
— Дети, завтра у нас пикник, — объявляла мама.
Голос её тонул в наших радостных криках.
— Урааааа! В лес поедем! На шашлыки!

— Только бы хорошая погода! — заклинали мы, укладываясь в постель. Кому не удавалось уснуть до Каринкиного храпа, приходилось долго потом таращиться в окно, наблюдая звёздное мерцание небес. Если луну видно хорошо, значит день будет солнечным, а если она в маревном кольце — жди тумана и дождя. На пикник мы, конечно, поедем в любом случае, но дождь не даст развернуться в полную силу. В сырую погоду ведь по деревьям не полазишь, подолом в малиннике не запутаешься, репьев полные колготки не наберёшь! Сидишь под навесом, насупившись, ведёшь мелкое подрывное существование: то младшим сёстрам напакостишь, то с Каринкой вусмерть подерёшься, то в костёр всякого мусора накидаешь, правда, чаще всего потерпишь фиаско, потому что папа бдит.
Read more...Collapse )
Москва, воскресенье, дождь. Кофе, ноутбук, текст. Фоном – альбом «Volta» Boogie Belgique.
Вечером будет «Великая красота» Соррентино, давно пора к нему вернуться.
Из последнего пересмотренного прекрасного — фильмы Ларисы Шепитько. Все, от безысходных «Крыльев» и щемящего «Ты и я» до выжигающего душу «Восхождения». Смотрела, долго потом молчала, переживала каждый кадр. Она, несомненно, один из лучших режиссёров мирового кинематографа. Как жаль, что ушла такой молодой. Как жаль.

Шепитько
В военкомате. Женщина, молодая, красивая. Без косметики, волосы собраны нелепой детской заколкой в небрежный пучок. Заглядывает в кабинет, но не сразу решается спросить. Её не торопят.
Наконец говорит неуверенным шёпотом:
— Вещи призывника у вас забирать?
Ей отвечают радостными хлопотливыми голосами. У нас, у нас, мамочка, мы сейчас вам всё выдадим! Как фамилия вашего мальчика?
— Агишев.
Ей отдают свёрток.
— Проверьте.
— Что проверить?
— Всё ли на месте?
Прижимает к груди запечатанный свёрток, уходит, спотыкаясь через шаг.

— Мамочка, вы чего ждёте? — спрашивает работница военкомата.
— Сын на медкомиссии, — оправдываюсь я.
— Идите домой, медкомиссия долго, до двух-трёх часов продлится.
— Ничего, я подожду.
Улыбается. Вздыхает.
— Мамочка. Идите домой.
— Хорошо. Только скину сыну смску, что ушла.
Гладит меня по плечу. Люблю людей, которые не боятся прикосновений.

Мамочками нас называют только в двух местах: в роддоме и в военкомате.
Это очень правильно. Это действительно утешает.

Apr. 10th, 2018

— Туман с Куры принесёт холод, — говорит папа.
— Почему?
— Потому что так было всегда, — и папа пожимает плечом с таким видом, словно я спросила о чём-то совершенно очевидном. Что тут, в конце концов, может быть непонятного? После лета наступает осень, ночь предваряет утро, а туман с Куры приносит холод.
Мы едем вдоль границы, с запада на восток, яркое, по-весеннему прозрачное небо сияет так, словно его протёрли мягкой тряпкой, воздух влажен и туг — ночью прошёл дождь, тёплый и обильный, барабанил по скатам черепичных и жестяных крыш, стекал ручейками в дождевые бочки. К утру, наконец-то угомонившись, забил карманы хурджина облаками и ушёл за кривой хребет Северного Яла, оставив за собой чистое небо и промытые до последней крохотной веточки фруктовые сады.
— Паа-п? — тяну я. — Так что там с Курой и туманом?
— Посмотри туда, — папа указывает направо.
Я вытягиваю шею, напрягаю зрение. Наконец замечаю бестелесную полоску дымки, затянувшую уголок неба.
— Ты про ту дымку? Так она же на вид совсем безобидная!
— Это не дымка, а самый настоящий туман-чанг с Куры. Он всегда приносит с собой холод.
— Почему? — глупо спрашиваю я.
Папа ловит в зеркале заднего вида мой взгляд. В недоумении вздёргивает бровь.
— Потому что так было всегда? — я, смущаясь собственной бестолковости, улыбаюсь. Но улыбка быстро угасает, в машине наступает напряжённая тишина. Та Кура, которую мы любили и знали, осталась в прошлом. Её в нашей жизни нет и не будет уже никогда. Если только влажное дыхание реки, беспрепятственно пересекая границу, игнорируя блокпосты и военные ограждения, будет добираться до наших земель, принося с собой холод.
Дорога в Берд — врата в мир счастливых и горьких воспоминаний.

Не дозвонившись до мужа, мама, высунувшись в окно, зовёт его к обеду:
— Юра! Юра!
Папа выныривает из своего кабинета в таким видом, словно его отвлекли от величайшего научного открытия. Не глядя в нашу сторону, спускается по лестнице и направляется к подъезду, чеканя шаг. Он суров и непоколебим, как любой житель гор, идущий на зов женщины.
— От горюшко, — комментирует боевитый экстерьер супруга мама.
Я прячу лицо в ладони, фыркаю. Нити горькой любви, связывающие меня с прошлым и настоящим, музыка моей души, радости мои и моя светлая печаль, мои родители.
Read more...Collapse )

О Париже

Есть города, где не устаёшь быть созерцателем. Париж из их числа. Мне в нём нравится всё: промокшие от дождя вдрызг — хоть феном суши, каменные дома, легкомысленно-ветреные балконы, выставленные на краю тротуаров ледяные лотки с аккуратной черепицей устричных раковин. Этот город можно наблюдать без устали, без конца, с благодарностью отмечая каждую его деталь и каждый персонаж: увлечённого чтением газеты одинокого посетителя крохотной забегаловки — над чашкой струится кофейный пар, смешиваясь с дымом сигареты; уставшую от крика дочери молодую маму, в сердцах шлёпнувшую её по попе и сразу же разрыдавшуюся от обиды и раскаяния; водителя автобуса, невозможной красоты женщину, заплетающую роскошные волосы в косу; рваное нижнее бельё и недоеденный мандарин на краю лавочки — думай, что хочешь, Парижу безразличны твои впечатления, он не рисуется и не играет, он такой, какой есть — все швы наружу, вся роскошь и заплатки.
Read more...Collapse )
Дорогие парижане, к вам летит большой десант российских писателей. С программой встреч можно ознакомиться на сайте Книжной ярмарки LIVRE, на которой Россия в этом году — почётный гость.

Меня можно будет увидеть 16-го марта в 16.30 на стенде Read Russia, где с Ольгой Громовой, директором издательства «Самокат» Ириной Балахоновой и издателем Георгием Гупало обсудим современную детскую литературу.
В тот же день в 17.30 состоится встреча с Петром Алешковским, Александрой Литвиной и опять же мной в Национальном институте восточных языков и цивилизаций (ИНАЛЬКО, Париж, Сите – 65, rue des Grands Moulins, 75013, Paris).

А в воскресенье, 18 марта, в 16.30 на стенде 1-G80 (Expo Porte De Versailles Pavillon 1), с издательством «Macha Publishing» представляем книги «С неба упали три яблока» (“ Et du ciel tomberement 3 pommes ”) и «Люди которые всегда со мной» (“ Dans mon coeur a jamais ”).
В 17.00 – автограф-сессия в «Глоб», на российском стенде.
Приходите, обнимемся, пообщаемся.

По ссылке авторы, которые будут на книжной ярмарке. Выберите любимого и не пропустите встречу с ним: http://www.livreparis.com/fr/zoom-sur/russie-pays-honneur/les-auteurs-russes/

Mar. 9th, 2018

Друзья, запланированная на воскресенье встреча в Библио-Глобусе, к сожалению, откладывается.
Умудрилась заболеть и выкашлять себе голос, весь. Сын предложил пойти на встречу и выразительно её промолчать. Рыдала в подушку, потому что сил на смех не осталось.
Надеюсь, всемирный день суфражисток вы провели на высоком уровне. Лично я его злостно протемпературила. Обуянный порывами неконтролируемой сыновней любви, Эмиль ухаживал за мной преданно и самозабвенно: мучил ингаляциями, поил морсами и молоком, сварил обед (гибрид плова и рисовой каши), впервые в жизни испёк кекс (не спрашивайте). Кажется, мы их рожали, чтобы они потом мстили нам зубодробительной заботой и готовкой.
О встрече в Библио-Глобусе напишу дополнительно. Если, конечно, переживу ухаживания сына!
До скорой, надеюсь, встречи. Не болейте.
Дорогие друзья, 5 марта в 19:00 буду в книжном магазине "Москва" на Тверской.
Приходите, если есть желание пообщаться.
Поговорим о разном, подпишем друг другу книжки, сфотографируемся.
Наколдуем раннюю и тёплую весну, вдруг получится.
А не получится - и ладно, зима всё равно уйдёт.
Солнце близко. Солнце рядом.

Сан-Франциско

— Как я рада, что ты живёшь в этой прекрасной стране, — улыбаюсь я Жене. И поспешно добавляю, немного оправдываясь — я говорю так всем, кого люблю.
Женя смеётся.
Утро развесило на заборе ветхие лоскуты тумана, они мерно покачиваются, подхваченные холодным морским ветром, в городе тихо и безлюдно, кажется — там только я, застывшая на пороге крохотного сада (две яблони, берёза и истоптанные енотами дорожки) и Женя, накрывающая стол к завтраку.
— Я купила французского сыра. Разного, много. И вкусный кекс. И паштет из утиной печени — ты ведь любишь паштет? И засолила сёмгу. Ты ешь маолосольную рыбу? Вооот! Кстати, тебе одну чашку кофе заварить или сразу две?
— Кто тебя научил задавать правильные вопросы?
Женя смеётся.

Я стерегу выход в сад — двери нельзя оставлять нараспашку, иначе набежит енотова семья — папа, мама и два детёныша, беспардонные и любопытные, словно непрошеные провинциальные родственники, нагрянут шумным кагалом на неделю, а то и на две, замучаешься выпроваживать.
— Неужели я в Сан-Франциско? — шёпотом спрашиваю у себя я.
Кто-то, увы, не вспомню кто — в памяти всё перемешалось от количество встреч и частой смены городов, рассказывал историю о том, как испанские военные обосновались у пролива Золотые Ворота. Однажды они организовали бал, на который заявились единственные две женщины форта — супруга губернатора и великовозрастная некрасивая дочь шерифа. Офицеры не стали отчаиваться и разослали во все концы штата триста кибиток. Кибитки вернулись с тремястами молодыми красивыми бесприданницами из обнищавших аристократических семей. Спустя месяц в форту сыграли триста свадеб. Так и возник Сан-Франциско. Или я всё перепутала и это было в другом городе? Из укутанный в шерстяной платок морозной Москвы воспоминания о Калифорнии кажутся сном и небылью. И если не фотографии, можно подумать, что осенней Америки в моей жизни не случилось.

Дом Жени — царство книг. Их так много, что целой жизни не хватит, чтобы все прочитать. Радуюсь, замечая среди плотного ряда обложек знакомые, из детства. Мама, убежденная в том, что любой человек имеет право на личное пространство, никогда не торопила нас с пробуждением. «Оставь ребенка наедине со своими мыслями, пусть он побудет с собой», — говорила она. Я помню долгие и счастливые воскресные утра, когда можно было подолгу лежать в постели, прислушиваясь к звукам просыпающегося родного городка и наблюдать сквозь сомкнутые ресницы корешки книг на полках и комнатную обстановку. Собрание сочинений Салтыкова-Щедрина, Гоголя, Достоевского. Стопки «Иностранки» и «Невы». Толстенные альбомы музеев — Дрезденского и Британского, Эрмитажа и Третьяковки. Миниатюры Тороса Рослина. «Рассвет» Николая Рериха — отныне и навсегда, отмечая удивительный сине-голубой оттенок гор, я буду называть его рериховским.
— На завтрак! — зовёт Женя, возвращая меня в сегодняшний день.
— Нужно было улететь из Москвы в Сан-Франциско, чтобы на миг оказаться в детстве, — признаюсь я.
Над изящно сервированным столом струятся четыре облачка пара. По две чашки кофе каждой, чтоб по второму кругу не заваривать. Кому не нравится — мы не виноваты. Нам хорошо — и ладно.

Потом мы долго гуляем по городу. Возле Ситибанка нас приветствует здоровенный чернокожий бездомный.
— Мэм, дайте немного денег — и я буду вашим дефендером, — сообщает он густым певучим басом.
Я протягиваю ему купюру.
— Ты ему целый доллар дала? — вздёргивает брови Женя. — Ну всё, теперь он будет твоим пожизненным дефендером!
130-я Вест Портал авеню, завернуть за угол, пройти пять шагов. Там и увидите моего персонального защитника.
Азиатский квартал шумен и разноцветен. В арабском Женя, указав на одну из витрин, рассказывает, как заставила хозяина магазина убрать плакат с призывом сдать деньги на очередную интифаду.
— Я у них считай постоянный клиент. Хумус беру и приправы.
— И тому даже некоторые, хмхм, противоречия не помеха?
— Что поделаешь. Мосты ведь всё рано нужно сводить!

В итальянском квартале туман внезапно расступается, и солнце заливает улицы ярким, почти средиземноморским светом. Мужчины здесь все как один смахивают на Дэнни Айелло — мимикой, характерным прищуром, вальяжными жестами. Сидят на стульях, выставленных на краю тротуаров, сложив на животе руки, обсуждают что-то своё, сугубо итальянское. Мимо течёт строгая река женщин. Выскакивают из воды серебристой рыбёшкой шумные глазастые дети. У входа в цветочный магазинчик застыла целующаяся пара: высокая, худенькая светловолосая девочка и юноша, ощутимо ниже её ростом. Он трогательно привстал на цыпочки, она немного наклонилась, чтобы ему легче было её целовать. Итальянский мир всюду и навсегда звучит «Амаркордом» Феллини. В этом мире и я когда-то жила. Или, может быть, буду.

20170918_131231

Feb. 13th, 2018

Дорогие друзья, вместе с Клубом Путешествий Михаила Кожухова мы организуем очередную благотворительную поездку. На этот раз — в фантастическую Южную Корею. Я уже была в Сеуле в прошлом году и успела нежно его полюбить. У меня редко случается любовь с первого взгляда, даже Нью-Йорк я прочувствовала со второй поездки. А вот Сеул запал мне в душу сразу и навсегда. Это словно побывать на том краю вселенной, где сбываются детские мечты.
В программе у нас всякое прекрасное: удивительные экскурсии, обед с монахами в буддийском храме Кымсонса, кулинарный мастер-класс, примерка национальной одежды, разный шопинг. И знакомство со Светланой Цой, которая расскажет, как разбираться в корейской косметике, одной из лучших в мире, и научит не только правильно краситься (например, меня), но и поводит по магазинчикам косметики.
В группе 12 мест, даты поездки — с 28 апреля по 03 мая.
Выручку от поездки Клуб Путешествий перечислит нашему фонду bf_sozidanie.

Ссылка на тур: https://goo.gl/6GvD8t
Со всеми вопросами обращаться можно к Марине, менеджеру поездки. Её контакты указаны на странице путешествия.
Замело по самую макушку. Сходили с сыном за продуктами, вернулись снеговиками, тихо оттаивали в лифте. Сварила густой гороховый суп на копченьях, что привезла из Берда. Ели, наблюдая, как метель швыряет в кухонное окно сухие горсти снежной крупы. Сын почистил мандарин, разделил на три части, протянул мне:
— Вот тебе польский раздел.
Смеялась.

Вспомнила, как ходили с папой к Немецанц Борику — разузнавать рецепты копчений. Зимы в Берде не случилось — ни снега, ни маломальского мороза, только лужи к утру затягивало хрупкой плёнкой льда. Папа шёл впереди, не пропуская ни одной лужи — и с детским восторгом наступал на лёд.
— Хоть бы одну мне оставил! — возмутилась я, но следом сообразила, что он просто отвык гулять со своими детьми. Мы выросли и разлетелись по миру, теперь он отдувается за всех нас.
— Следующая лужа твоя, — обещал папа.
И мы гуляли по Берду и по очереди «лопали» лёд на лужах. Не спрашивайте, каким бывает счастье. Счастье бывает именно таким.

У Борика прадед из еленендорфских немцев, оттого род их называется Немецанц. Свинину Борик готовит так, что хочется поселиться вблизи его коптильни и провести остаток жизни, заедая прозрачные лепестки пряной ветчины щедрыми ломтями сальтисона. Мясо для своих заготовок он берёт у фермеров, у которых «гуляющие» свиньи. Называются они так не за неразборчивость в связях, а потому, что пасутся, не щадя талии своей — от зари и до заката. Загоняют их стадами в буковые леса на целый день, а вечером они выползают оттуда — переевшие до икоты, и, подгоняемые свинопасом, несутся резвой трусцой в родную ферму. Потому они не тучные, а в меру поджарые. Только шибко мордастые — на объёме щёк бег трусцой не отражается.

Борик виртуозно коптит свинину. По-немецки педантично и по-бердски маниакально. Подчеревок натирает приправами, чесноком и солью, заворачивает в рулет, оставляет на ночь под гнётом. Варит на пару, потом, дав вытечь лишней влаге, коптит на буковых опилках. Окорок готовится долго — сорок дней, половину из которых мясо, нашинкованное чесноком и густо натёртое специями, маринуется в эмалированной ёмкости. Потом оно неделю хранится в рассоле. Долго обтекает. И три дня коптится в специальной жестяной бочке. Про бастурму Борик уже рассказывать не стал, да и что там рассказывать, секрет ведь не в способе приготовления. Если десяти разным людям дать один и тот же набор продуктов и один рецепт, на выходе всё равно получишь блюдо с десятью разными вкусами. Дело не в рецепте, смеётся Борик. Дело в энергетике рук.

Мама запекла домашнюю индейку — с яблоками, лимоном, айвой и черносливом. Дала отдышаться вину. Нарезала толстыми ломтями домашний хлеб. Выставила сыр, зелень, всякие соленья. К кофе у нас пахлава. И счастье общения. А помните как Наринэ получила свою первую двойку? По географии. Пришла домой, заявила, что больше в школу не пойдёт и легла лицом в подушку. Я не знала — плакать или смеяться. Думала — отойдёт. Но к вечеру стало ясно, что решение бросить школу непоколебимо. Назавтра я подошла к учительнице географии и рассказала о случившемся. Вот так и так, говорю, у ребёнка шок, в жизни даже четвёрки не получала, а тут такое. Географичка выбрала наугад параграф. Пусть выучит отселе и доселе, я на следующем уроке её спрошу. Убедить Наринэ распоследний разочек сходить в школу стоило огромных усилий, но я всё-таки смогла.

Я помню географичку. Невысокая смуглая женщина с раскосыми медовыми глазами и густо вьющимися волосами, которые она собирала в причудливую причёску, закалывая множеством заколок-невидимок надо лбом и за ушами. В кармане жакета лежал неизменный пакетик ванили — заменял ей духи. Объясняя новый материал, она мерно постукивала концом деревянной указки по полу. Мучила нас азимутами и климатическими поясами. Помню, как я стояла перед классом — онемевшая от ужаса. Молчала целую вечность. Выученный параграф напрочь вылетел из головы.
— Неси дневник, — вздохнула географичка.
Я отдала ей дневник и отвернулась. Она вывела оценку, размашисто подписалась. Я села за парту с намерением уйти после урока безвозвратно и навсегда. Зачем-то раскрыла дневник. В графе оценок напротив географии стояла жирная пятёрка.

Сын эту историю не знает, завтра расскажу. Сварю сытный суп из пёстрой фасоли. Заправлю шкварками. Выставлю красную солёную капусту. Подрумяню в тостере хлеб, щедро натру чесноком. В холод только так и питаться. За окном будет заснеженная морозная Москва. Подоконник припорошит ледяной мишурой, над чашкой с кофе застынет тусклая закорючка пара. На десерт будет рассыпчатая гата. И счастье общения.

Profile

greenarine
Дневник Наринэ

Latest Month

August 2018
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com