?

Log in

Верхний пост

Под катом информация для тех, кто отписывался в личку с просьбой сообщить о наличии моих книг в книжных магазинах.
Read more...Collapse )

Tags:

Вспоминает папа

В послевоенные годы было невыносимо голодно, казалось – даже голодней, чем в войну. Чёрные кирпичики хлеба – в народе его почему-то называли «клуч» – привозили в сопровождении конной милиции, на повозке. В смахивающем на гроб тяжёлом деревянном ящике. Очереди за хлебом стояли дикие, редко когда обходилось без драк.
На обед всегда было одно и то же – суп «путрук». В кипящей воде растворяли немного муки, добавляли две-три головки мелкого лука и пол-ложки букового масла. На ужин заваривали чай из разнотравья. Read more...Collapse )

Жить дальше

Акунанц Карапет погиб на пороге своего дома. Когда прибежали соседи, он сидел, привалившись плечом к дверному косяку и, уронив на колени руки, смотрел в тот угол двора, где разорвался снаряд. Пёс беззвучно скулил в конуре, боясь высунуться. Куры, заполошно кудахча, метались вдоль частокола, но при виде людей притихли. Лишь одна, хрипло кукарекнув, продолжила свой бестолковый бег.
— Поймай и сверни ей шею, — велела старшему внуку Маро.
Тот безропотно подчинился*. Выкинул убитую курицу в выгребную яму, сполоснул руки в дождевой бочке — вода перестояла и пахла набрякшим мхом и сыростью. Брезгливо принюхавшись к пальцам, он вытер их о штаны и заспешил в дом. К тому времени младшие братья с бабушкой успели уложить тело Карапета на тахту.

Второй снаряд разорвался так близко, что подумалось — угодил в дом. Стены скрипнули и зашатались, на кухне с грохотом опрокинулся посудный шкаф, полиэтилен, которым были обтянуты оконные рамы, не выдержав воздушного удара, треснул и разлетелся в клочья.
— В погреб! — крикнула Маро и вцепилась в плечи покойного. Мальчики решительно отодвинули её — сами справимся. Перетащить Карапета не составило большого труда — к старости он совсем похудел, шея торчала из ворота рубашки, словно хвостик перезрелой груши — старший внук поморщился, некстати вспомнив хрустнувшую в пальцах шею курицы. Идти было недалеко: вниз по лестнице и направо с десяток шагов, но нужно было спешить, чтоб не угодить под обстрел. Маро ковыляла за внуками, бормоча под нос проклятия: «Чтоб вы превратились в камень, бессовестное племя, чтоб мертвые ваши восстали из могил, но только затем, чтобы забрать вас на тот свет! Где это видано беззащитные дома бомбить?»

Третий снаряд разорвался ровно в ту секунду, когда старший внук захлопнул дверь за псом — тот ворвался в погреб, жалобно скуля, споткнулся о высокий порог, пролетел вперёд, въехал ушастой башкой в мучной ларь, взвизгнул. Обезумевшие пеструшки бегали по двору, захлёбываясь в хриплом кудахтанье. Взрыв грянул совсем рядом, словно под боком, мигом загасив страшный куриный крик. Маро рухнула ничком на землю, внуки попадали рядом, старший в невообразимо длинном прыжке настиг младшего, прикрыл его собой, тот сразу же выполз из-под него — о себе думай! Потом было поднялся, чтобы посмотреть, что там во дворе, но братья не дали — куууда? Младший пихнул их локтем, получил в ответ звонкую затрещину. Маро шикнула, кивнув на покойного — нашли время? Внуки, мгновенно пристыдившись, притихли.

Акунанц Карапет лежал на земляном полу, правая рука была откинута вбок, неудобно согнутая в локте левая осталась под спиной. Маро прикрыла ему веки, подивившись тому, какие у него огромные зрачки. Сложила на груди руки, крепко обвязала носовым платком запястья — неизвестно, когда удастся похоронить, потому лучше заранее сделать всё как положено. Говорят, Мураданц Сатик, которую хватились через неделю, пришлось ломать окоченевшие руки, иначе они не складывались на груди. Не хотелось бы, чтобы и с Карапетом так. Рана на виске была совсем крохотной, крови вытекло мало, с три чайных ложки. «Придёт же в голову такое — измерять кровь чайными ложками», — мысленно отругала себя Маро, сдернула пояс, обвязала ступни покойного. Накинула жакет ему на ноги, прикрывая расползшееся пятно на брюках — не нужно, чтобы внуки видели, как у него отходит моча. Сложив вчетверо косынку, подвязала челюсть. «Смерть ужасна не фактом своего существования, а тем, как, глумясь и наслаждаясь, она уродует человеческое тело — ведёт себя, словно тот недостойный противник, который, добившись своего, потешается над трупом поверженного врага», — думала с горечью Маро.

Пёс плакал, уткнувшись носом в ладонь старшего внука. Тот молча гладил его по голове. Когда раздался новый взрыв, сгрёб в объятия, прижал к себе. Пёс громко вздохнул, запричитал совсем по-человечьи, но сразу же притих. Снаряды ухали по Берду, тут и там содрогались стенами старые каменные дома, вылетали последние стёкла в окнах, сходила с ума домашняя живность. Людской страх — мешкотный, неподъёмный — одышливо полз по дворам, заполняя собой щели между рядами поленниц, кривенькие дымоходы, чердаки и подполы. Было безвыходно и тоскливо — так, будто враз выключили всё, что дарит надежду.

Маро сидела, привалившись спиной к стене и смотрела в тот угол погреба, где лежал Карапет. Всю жизнь враждовали: то он, чиня забор, якобы случайно его опрокидывал на кусты смородины, то она «забывала» отключить воду и превращала его огород в болото. Сколько раз дело чуть не до драки доходило — Карапет был человеком вспыльчивым, в гневе неуправляемым, злым. Замахнётся — думаешь сейчас ударит. Но он в последнюю секунду сожмёт руку в кулак, уберёт за спину.
— Что же не ударишь? — усмехалась Маро.
Карапет уходил, больно задев её плечом.

Спроси сейчас — с чего началась вражда, она и не вспомнит. Сначала жили, каждый своей семьёй, вроде были счастливы. У неё сын, у него сын. Однажды проснулись одинокими — муж Маро, забрав жену и ребёнка Карапета, уехал восвояси. Берд побурлил и забыл, а Маро с Карапетом словно окаменели. Так и жили, каждый со своим несчастьем. Первое время заглядывали друг к другу — излить душу, потом перестали. Маро быстро простила мужа — отпускала к нему сына, потом внуков. Карапет никогда больше с женой не общался. И сына редко видел — не забыл ему, что молча уехал, хотя какой спрос с четырёхлетнего ребёнка. Спустя время он и на Маро ополчился. Она сначала не обращала внимания, потом стала огрызаться. Так и поссорились.

Сыновьям было по тридцать, когда началась война. Оба ушли на фронт. Оба погибли, пропалив в сердцах родителей незаживающие раны. В день, когда это случилось, Карапет пришёл к Маро, домой заходить не решился, просидел на веранде до утра. Когда она вышла — он спал, положив голову на согнутый локоть. Рукав рубахи насквозь промок от слёз. Она села рядом, погладила его по плечу. Он зарыдал сквозь сон. Помирился с женой на похоронах. Ну как помирился. Поплакали, обнявшись — и разошлись.

— Тати, ай тати! — вывел Маро из раздумий внук.
— А? — она очнулась, протёрла тыльной стороной ладони глаза. Взрывы стали дальше и тише, скоро и вовсе умолкнут — можно будет выйти из укрытия, посчитать живых, похоронить мёртвых.
— Тати! — младший смотрел на Маро глазами своего отца, потому все над ним и тряслись — и братья, и бабка — уж очень он напоминал отца, такой же темноглазый и рыже-веснушчатый. — Почему мы не оставили деда Карапета наверху? Всё равно ведь мёртвый.
— Мёртвый или живой — человек остаётся человеком, — ответила Маро.
Громко кукарекнул петух, его крик подхватил другой, потом третий. Птица всегда безошибочно угадывала наступление затишья. Маро поднялась, отперла дверь погреба. Можно было выходить — и жить дальше.


* кукарекнувшая курица считается вестником большой беды
Друзья, Международная Гуманитарная инициатива Аврора и Mediamax.am объявляют конкурс эссе "Письмо герою AuroraPrize". Думаю, участие в конкурсе будет особенно интересно старшеклассникам и студентам, хотя и взрослым, наверное, нашлось бы что сказать герою "Авроры".
Принимать участие могут граждане любых стран.
Я тоже в составе жюри. Обещаю быть строгой, но справедливой.

https://auroraprize.com/ru/aurora/detail/10661/-
Сонечка рассказывает:
Однажды пошла я за хлебом. На полпути началась бомбёжка. Добежала до магазина, смотрю — очередь на полу лежит. Аккуратным таким рядом. Как стояли, так и легли. А продавец им хлеб по карточкам из-за прилавка отпускает. Тоже лёжа на полу. Люди забирают положенное (250 гр. на человека — суточная норма военного времени), и отползают в угол — пережидать обстрел.
— А ты чего? — спрашиваю.
— Легла в конце очереди. Испугалась, что потом нам хлеба не достанется.
Рассказывает — и смеётся.
*
Папа:
Звонок в дверь. Открываю — стоит ваша младшая сестра, 10 лет, мелкая, метр в прыжке.
— Пап, говорит, дай денег, в магазине водку получили, я ящик возьму.
Чуть чаем не поперхнулся. Зачем, спрашиваю, нам ящик водки?
— Война ведь! Пить будем, когда приспичит.
*
Мама:
Возвращаюсь с работы. Дошла до хозяйственного магазина — началась бомбёжка. Заскочила туда, вижу продавец, мой бывший ученик, с невозмутимым видом протирает какую-то железяку. Поздоровался, цокнул возмущённо языком:
— Надежда Андраниковна, тут вёдра, гвозди и вилы, бомба в магазин угодит — вас в клочья разнесёт. Бегите в продуктовый, они как раз растительное масло в бочках получили. Самортизирует.
— А ты почему не идёшь?
— У меня инвентаризация. Закончу — приду.
*
Звонок в дверь. Открываю. Сонечка.
— Чего тебе? — спрашиваю со вздохом.
— Ежевику в вёдрах продают, надо?
— Что я буду с ней делать? Мама в отъезде, а я не умею компот варить.
— Можно подумать! Узнай у тёти Жанны рецепт.
Дала пять рублей, всё равно не отцепится. Вернулась с эмалированным ведром отборной ежевики. Довольная донельзя.
— Ведро так отдали.
— В смысле отдали?
— В смысле ведро наше. Выторговала. Дай денег, пойду за сахарным песком.
Денег дала, тёте Жанне позвонила, разузнала, как варить компот. Закатала десять трёхлитровых банок. Мама вернулась через десять дней. Каждый день ожидания ознаменовывался новой взорванной банкой. Последняя полетела минут за пять до её приезда. Сонечка мне это до сих пор припоминает.
Мне было 16, ей — 8. Первый год столкновений, ещё не страшно, ещё кажется, что всё обойдётся. Мама в Кировабаде — у бабули. В следующий раз, никого не предупреждая, она поедет вызволять её из погромного города. А пока мама в Кировабаде, городе своего детства, и кажется, что войны не будет никогда.

Гата

— Чтоб тебе бесхозной остаться, Марго! Как это понимать?! — глаза нани Саломэ превратились в два больших линяло-голубых блюдца, голос звучит так, словно гвоздём стекло царапает.
Марго виновато отводит взгляд: нани тычет пальцем в слой пыли, который она пропустила, когда через пень-колоду убиралась в гостиной. После каждого её тычка на пыли остаётся крохотный тёмный след.
— Как это понимать? — не дождавшись ответа, переспрашивает нани.
— Не знаю, — не разжимая губ, бурчит Марго.
— Значит как найти спрятанный на дне бельевого сундука шакалат ты знаешь, а как пыль хорошо протереть — не знаешь, да?
— Нет!
Нани Саломэ оборачивается к висящему на стене портрету покойного мужа. У мужа обтянутая патронташем грудь, высокая папаха и насупленные усы.
— Размик джан, эта оглоедка работать не хочет, зато вишню в коньяке ест так, как будто ей за это доплачивают. В кого она вырастет?
«В кого?» — немо вопрошает портрет Размика-апи.
— В толстозадую бездельницу и алкаша!
Марго фыркает. Нани Саломэ упирается руками в бока.
— Смеёшься, бессовестная? Неси тряпку и протри пыль так, чтоб я осталась довольна!
И, победно хмыкнув, выходит из комнаты.
Марго пожимает плечами и поднимает к портрету прадеда глаза.
— Размик-апи, как ты с ней жил?
Дождавшись, когда правнучка уйдёт за тряпкой, Размик-апи поводит затекшими плечами, поправляет на груди патронташ. Бубнит, опасливо поглядывая на дверь:
— Потому и умер, эли. Разве можно с таким носовым волосом жить?!
Нани Саломэ, принимая работу правнучки, придирчиво проверяет все поверхности, потом, с кряхтеньем нагнувшись, проводит пальцем по перекладинам ножек стульев. Марго с прадедом холодеют. Нани выпрямляется, демонстрирует выпачканный пылью палец:
— Э-эх, горе луковое. Ладно, я потом доделаю. Пойдём на кухню, пора хориз смешивать!
— Гату печём? — подпрыгивает Марго.
«Гату печём?» — вздрагивает усами прадед.
— Гату печём, — подтверждает нани Саломэ и со вздохом добавляет: — знала бы ты, как мой Размик её любил! В один присест три куска съедал.
«Во-первых, не три, а два, — возмущается про себя Размик, — во-вторых, я бы, может, и пять съел, но кто бы мне дал!»
Седое январское небо облокотилось на крыши и сыплет сухую снежную крупу щедрыми горстями. Дворы замело так, что наружу торчат только макушки частоколов и кривенькие навесы курятников. Марго считает морозные завитушки на окне: если число будет чётным — зима будет холодной и долгой, а если нечётным — к середине февраля вернётся тепло. Нани вспоминает, что нужно принести из погреба: «Сливочное масло и муку, не забыть прихватить члтпурик* фасоли — завтра сделаем лоби. И солёной капусты нужно взять, чтоб два раза по такому холоду туда-сюда не бегать. И сыра. Запомнила?»
— Запомнила! — откликается Марго.
— Это я не тебя спрашиваю.
— А кого?
— Себя!
Собираются в погреб, как в дальний поход: обматываются платками по самые глаза, натягивают пальто — нани следит, чтобы Марго застегнулась на все пуговицы. Та артачится, но всё равно делает как велено. Вернувшись, первым делом спешат к печке, чтобы погреть озябшие пальцы.
— Аствац** джан, как ты всё хорошо придумал! — блаженно улыбается нани.
— Чего хорошего в холоде! — возмущается Марго.
— Там холодно, зато дома тепло.
— Нет чтобы везде тепло!
— Так не бывает. Если где-то тепло, то где-то обязательно холодно.
— Почему?
— Потому что два «если бы» вместе не уживаются.
Марго фыркает: ох уж эти непонятные деревенские поговорки!
Отогревшись, нани берётся за тесто, а правнучке доверяет приготовление хориза. Пока та, высунув от усердия язык, перетирает муку, сливочное масло, сахарный песок и ваниль в рассыпчатую начинку, нани замешивает тесто на муке, мацуне и масле. Соду и соль кладёт на глаз, но строго объясняет, что соды нужно ровно половину чайной ложки, а соли — четверть.
— А чего сама не пользуешься ложкой? — сварливится Марго.
Нани накрывает тесто чистой салфеткой, откладывает в сторону — надышаться.
— Я и без ложки всё знаю, — наконец снисходит до ответа.
Дождавшись, когда тесто надышится, она раскатывает его не очень тонко, распределяет сверху половину сладкого хориза, закатывает рулетом, аккуратно раскатывает, на этот раз тоньше, чем в предыдущий, распределяет вторую часть хориза, снова закатывает в рулет и теперь уже осторожно раскатывает тесто руками. Разрезает на треугольники, перекладывает на противень, обмазывает взбитым желтком, рисует вилкой незатейливый узор. Печёт в горячей духовке до золотистого цвета.
Перед тем, как сесть пить чай, нани относит тарелочку с тремя кусочками гаты в гостиную и ставит под портретом покойного мужа: «Размик-джан, хотя бы полюбуйся». После чая, велев правнучке перемыть посуду, уходит протереть в гостиной пыль. Возвращается сразу же — взволнованная донельзя.
— Марго, ай Марго, я сколько кусков гаты отнесла прадеду?
— Три.
— А пошли-ка!
— Зачем?
— Пошли говорю.
Марго нехотя смывает мыльную пену с рук. Что ещё задумала нани?
На тарелочке лежит один прилично надкусанный треугольник гаты. Два других исчезли.
— Остальные где? — спрашивает Марго.
— А я знаю? — разводит руками нани.
Марго изучает портрет прадеда. Папаха почему-то сдвинута не к левому, а к правому уху. И усы как-то странно топорщатся. Она поднимается на цыпочки, присматривается, ойкает, разглядев крошки.
— Чего ты там увидела? — спрашивает нани Саломе.
— Так, ничего, — отвечает Марго и поспешно добавляет, — а гату я съела.
— Когда это?
— Когда пошла руки мыть. Съела два куска, а один надкусила и оставила. Думала — не заметишь.
Нани Саломэ хватается за сердце. Оборачивается к портрету мужа.
— Размик джан, ты понимаешь в кого она вырастет?
«В кого?» — немо вопрошает портрет Размика-апи.
— В толстозадую воровку и дурочку, вот в кого!
Марго смеётся звонко, заливисто. Это самые волшебные, самые прекрасные каникулы в её жизни. Несомненно, она их запомнит навсегда.

*члтпурик — пёстрый, разноцветный
Аствац** — Бог

.

С наступающим Новым годом вас, друзья. Пусть он принесёт вам много радости и счастья.

Колыбельная ноября

Как можно рассказать о любви? Об одетых в копоть свечей, ушедших по пояс в землю хачкарах, о шуршащем листвяной шелухой ноябре, о предрассветном крике петухов, скоротечном и бестолковом, словно сама жизнь — не успел наглядеться — а она уже вспорхнула на плечо ближайшего холма, и, взмахнув разноцветным крылом, нырнула в облака — аа-а! Промелькнула, словно и не была.
Идёшь по заскорузлой дороге, щербатой, будто дно русла, каждая впадина — линия чьей-то жизни, чьё-то позабытое имя. За опрокинутым забором кладбища крохотный могильный камень, с охапку, с детскую люльку, что подвешивали под потолком сакли, и, медленно раскачивая, распевали — аа-а, аа-а! Если поводить пальцем по ржавому мху, можно различить имя — Якоб, родился и умер 18 декабря 1821 года, пришёл и сразу же ушёл на небеса — аа-а. Камень узорчатый, воздушный, словно укутанный в пуховый платок, тут крест, там крылатый ангел и рядом ребёнок — на круглом лице два огромных глаза, в них плещется душа — от края и до края, от этого берега и до самого конца. Вокруг сухая осока. И — молчаливый, пахнущий близким декабрём Берд. С перевала ночью прилетал ветер, рассказывал, что в Ущелье Сов лёг рыхлым настом снег, вроде недолгий, но к утру подтаял и сразу же покрылся ледяной коркой, заматерел. И теперь уже не сойдёт до весны.
«Назавтра с макушки Мургуза спустится облако-Думан, привезёт в арбе пургу да стынь, как бы не отчаяться, как бы до тепла дожить!» — причитал ветер камню Якоба, наматывая на стылые пальцы хриплую осоку.
Если идти от старого кладбища в сторону реки, мимо крепости, мимо пшеничного поля, мимо виноградника и уснувших пасек, можно добрести до Крест-горы. Местные знают её секрет и выжидательно молчат, а приезжие разочарованно разводят руками — тоже мне Крест-гора, обычный валун, высотой может с амбар, а может и того ниже, ну стоит особняком, ну зарос мхом, ну чуть откинулся на спину, словно собрался прикорнуть, что в нём такого, что нужно было так долго, так бесконечно долго к нему идти? Погоди-ка, а что это у него на верхушке? Неужели дырочка? Просверлили-нет? Само? Надо же, словно упавший с небес гигантский кулон. Странно-то как, вроде цельная глыба, а нижний край мягкий, податливый, песочно-глиняный. И в самой сердцевине этой податливости — кресты. Кресты!!! Один-два-три-четыре. Откуда?
— Камень крепкий, кувалдой не прошибёшь, — терпеливо объясняют местные, — а в ногах совсем неустойчивый. Но не падает, так и стоит века. Ливни смывают глину, а её не убывает, и кресты не исчезают, хотя должны были, но вот надо же, как проступали, так и проступают. Потому и Крест-гора. Ничего её не берёт, даже время.
Время. Оно в Берде такое, что кажется — его нет и не было никогда. Исчезло, забрав с собой всё, что дорого человеческой душе — имена, прикосновения, голоса. Запахи-цвета. Свечение над макушкой камня Якоба. Был Якоб — а теперь его нет. Остался камень — крохотный, ажурный, подвешенный невидимой нитью под небеса.
Аа-а. Аа-а. Колыбельная ноября.

1 4

камень Якоба Крест-гора
Ева у нас до мозга костей городская девочка: короткие юбки, резковатые духи, наушники, рэп. Нутелла на завтрак, обед и ужин. Рюкзачок со значками, браслеты и прочие фенечки. Наблюдаешь за ней — как она двигается, как поправляет прядь волос, как улыбается — и таешь от восторга, нежности и любви. Неужели, неужели бывает такая красота!
Мальчики при виде Евы теряют дар речи. Набравшись смелости, подходят знакомиться. Она фыркает: достали! Ещё бы не достали, когда по улице идёт такая красавица — тоненькая, высокая, нежная. Не твоя.

Вот уже полгода, как у Евы первая любовь — бердский хипстер Мамикон. Уехала погостить к бабушке с дедушкой, врубила в наушниках рэп, надела шорты и армейские ботинки, вышла прогуляться. А там он: неотёсанный, в жёваной футболке, солома в волосах. И выражение лица такое, словно он им вражеские пули отражает. В свободное от школьных занятий время.
— Приехала что ли? — поинтересовался как бы между делом Мамикон, не меняя гламурного выражения лица.
— Ты бы хоть мусор из волос вычесал, — снизошла до ответа Ева и пошла складывать штабелями неискушённый городской красотой бердский молодняк.
— Тебя забыли спросить! — раздалось ей в спину.

Первая любовь в Берде случалась при двух условиях: или повздорили, или покалечили друг друга. Мне например влюблённый мальчик сломал нос. За это моя сестра погнула ему всё, что гнулось и не гнулось. Мальчик выжил, а я на веки вечные осталась с горбинкой на и без того немаленьком носу. Такой вот пожизненный привет от первого кавалера сердца.
За последние тридцать лет в Берд пришла цивилизация. Вместе с интернетом и контейнерами для раздельного мусора она ввела коррективы в отношения молодых людей. Теперь никто никому булыжником профиль не рихтует. Обходятся малым: обозвал, огрызнулся, наподдал. Максимум — запулил вслед гнилым баклажаном. Разве это любовь? Так, ерунда. Что поделаешь, глобализация, суфражистки, борьба за женские права. Негде бердскому мужику развернуться.

Томимый в тисках современных реалий влюблённый Мамикон, чтобы как-то спустить пар, гонял по двору мелкотравчатых собратьев: этого за лимонадом пошлёт, тому велит за роликами метнуться, одна нога там, другая тут, а то знаешь. Старшие друзья, гогоча, косились то на него, то на наш балкон. Ева слушала рэп, читала «Маленького лорда» и ела виноград, закинув свои длиннющие ноги на перила. Мамикон страдал от такой неприкрытой и наглой красоты и гонял дворовую мелочь с удвоенной силой.
Спустя три недели, когда стало совсем невмоготу, он прислал гонца.
— У Мамикона разговор к тебе, — доложился гонец. — Только он велел, чтобы ты те короткие шорты не надевала.
Ева надела шорты, спустилась во двор. Встала напортив Мамикона, сложила на груди руки.
Мамикон угрюмо молчал.
— Мужик ты или кто! — зашипела из кустов братва.
Мамикон лениво зевнул, наконец взглянул на Еву. Глаза у него васильковые, в фиолетовую крапушку. Сам рыжий, веснушек на лице столько, словно полный подсолнух семечек насыпали.
«Дурак дураком», — с нежностью подумала Ева.
— В общем, буду краток. Я тебя люблю! — буркнул Мамикон, и с чувством исполненного долга ушёл в кусты — домучивать мелюзгу.

Ева уехала на следующий день, оставив ему свой номер телефона.
Трогательно переписываются:
«Сегодня зажарили кролика, потом поплавали в водоёме, Гарик чуть не утоп, еле вытащили», — рапортует Берд.
«Сходили с мамой на рэп-концерт. Было душно, но клёво», — отчитывается Ереван.

«Это ты для меня выложила ролик?» — умиляется Берд.
«Почему для тебя?»
«"Hi boy" — это же мне?»
«Ещё чего!»
«Дмбла». (Балбеска)
«От дмбо слышу. Вообще-то там boys, а не boy».

«У Ваника хомяк сдох. Кажется — опилок переел», — благой вестью даёт о себе знать Берд.
«Похоронили?» — волнуется Ереван.
«Ну… как бы да».
«В смысле "как бы да"»?
«Его собака Ваника утащила».
«И???»
«И... и похоронила!»

Любовь — это не только когда тебя ласково дмблой обзывают. А когда, находясь за тридевять земель, оберегают от потрясений, привирая про несостоявшиеся хомячьи похороны. По-бердски коряво и неумело, но оберегают.

Oct. 5th, 2016

Друзья мои, если вы видели чудесный РАМТовский спектакль "Кролик Эдвард", проголосуйте, пожалуйста, за него.
У вас это займёт ровно секунду, а прекрасный спектакль получит звезду театрала. И очень, кстати, заслуженно получит.

http://www.teatral-online.ru/star/nominations/

Oct. 3rd, 2016

— Ну-ка отойди от края пропасти! Кому говорят отойди! — кипятится папа.
— Я осторожно. Реку хочу снять.
— Отойди! Пропасть притягивает!
Отошла. Зачем нервировать папу. Зачем снимать реку с края пропасти. Я и так храню её за пазухой. Там у меня много всего: каменный мост, колючие кустики барбариса, утренний крик чижей, скрип подпорок деревянной веранды, пчелиное жужжание над вазочкой с вареньем, скоропалительная полуденная гроза — напустит шороху и развеется, словно и не было её. За пазухой у меня запахи-вкусы-шорохи. Звуки-слова. Такие, которых нигде более мне не произнесут.
— День сегодня наперекосяк, — вздыхает старенькая бабушка Шушаник.
— Почему?
— Пописала всухомятку.
— Это как???
Шушаник прикладывает ладонь козырьком ко лбу, смотрит на меня снизу вверх снисходительно, с жалостью. Цокает языком.
— И-их, сразу видно — в городе давно живёшь. Поглупала, наши слова забыла. Пописать всухомятку — это когда по-маленькому сходил, а по-большому не получилось, ясно?
Ясно, чего уж тут неясного. Теперь не забуду её «цамак цетеци» никогда.

У папы одуванчиковая макушка и пушистые ресницы. Мама — моя ровесница и такой будет всегда, потому что мамы не стареют, они становятся только краше и лучше. У родителей столько любви к нам, что кажется — ею можно затопить всё ущелье — от Старухиного Камня до Великановой пещеры. И нырять туда с самой высоты облаков — со счастливым визгом, с клокочущим в горле сердцем, с голубь-птицей в руках. Всё, чего мы добились, всё, что мы обрели — благодаря этой безоговорочной, бескрайней любви. Но романтика романтикой, а южные страсти никто не отменял. Если к детям у родителей любовь, то друг к другу — незатихающая кровопролитная война. Отношения «нежнейшие» — папа суров и бескомпромиссен, мама уверена в своей абсолютной правоте. Папа смотрит футбол и ругается с ютубом, мама печёт витиеватые торты и обижается, когда муж их отвергает как скверну. Позывные те же:
— Бердский ишак!
— Кировабадци!
В личной жизни всё по-старому: папа претендует, мама отлынивает. Потому все диалоги с подковыркой.
Мама:
— Включи свет, а то я тебя плохо слышу.
Папа:
— Женщина, от тебя толку ноль. Одни коммунальные расходы!
Таю, таю от любви и нежности.

Хожу за ними хвостиком, записываю всё в блокнот.
Папа рассказывает: «У нас соседка была, страшная как смерть — косая, рябая, кривая. Дети её постоянно страдали диареей. Утра наши начиналось одинаково: сначала раздавался стук в дверь, потом в прихожую виновато заглядывала соседка.
— Барев дзес! Соник джан, дай три таблетки «Биомицина»!
— Снова у детей живот болит? — участливо спрашивала мама, протягивая ей блистер.
— Поели какого-то немытого говна, вот и болит! — с достоинством отвечала соседка, выдавливала себе на ладонь три таблетки и раскланивалась.
Вечерами история повторялась.
— Барригун дзес! — заглядывала в прихожую соседка. — Соник джан, дай три таблетки «Биомицина»!
Её так и звали за глаза — Биомицин.

Папа незаметно кивает на старого замшелого деда:
— Это Енинанц Цаган. Сидит круглыми сутками у своей калитки, караулит прохожих. Если кто-то, проходя мимо, не здоровается — материт вслед до седьмого колена. Так что обязательно поздоровайся. Барев, Цаган апи, как дела?
— Барев, Юрик джан.
— Берев дзез, Цаган апи! — подхватываю я.
— Барев, дочка, хоть и не узнаю, кто ты такая.
— Ушли необруганными, — выдыхаю я, когда отходим на безопасное расстояние.
— Не факт, — пожимает плечом папа.
Смеёмся до хрипоты.

Мама:
— Вон, в том доме жила Астхик, помнишь её? Красивая зеленоглазая девочка. Сошла с ума, умерла. А вот в этом доме жила Айинанц Амалия. Погибла в войну. А этот дом так и не достроили...
— Что, тоже умерли?
— Типун тебе на язык, почему умерли? В Америку переехали. Или в Россию?
Треть Берда в Америке. Другая треть — в России.
Остались самые стойкие. Обнять и плакать.

Папа, выглядывая в окно:
— Ухки джан, солнце показало нос, значит, погода будет хорошей.
«Ухки джан», — шёпотом повторяю забытые слова.
Однажды я вернусь туда. Берд покряхтит, но примет меня обратно. И даже сделает вид, что я вовсе не уезжала.
А я и не уезжала. Я была и осталась там навсегда.

2 7
Вышел сборник рассказов. Счастливых и радостных. О чудесах, которые случаются в Новый год и Рождество.
Сборник воистину волшебный и рождественский, ведь десять процентов издательской выручки будут перечислены благотворительному Фонду "Созидание". У каждого покупателя таким образом появится возможность помочь подопечным нашего фонда.
Я хочу поблагодарить всех авторов, которые специально для сборника писали рассказы. Спасибо издательству АСТ и его чудесным сотрудникам.
Моя огромная благодарность родному главреду editorskoe и бессменному редактору melicenta77.
Спасибо каждому, кто приобретёт книгу.
Чтение помогает нам оставаться людьми. А возможность помочь спасает от одиночества.
Помогать легко. Помогать прекрасно.
Давайте держаться друг друга. Давайте читать.

Сборник уже можно приобрести в "Лабиринте": http://www.labirint.ru/books/553335/
Скоро она появится во всех книжных магазинах.


5886_super
Я мало знаю Ереван. В моей памяти он остался таким, каким был в девяностые, в годы моего неприкаянного студенчества — холодный, голодный, больной и больный. Каждый раз, возвращаясь в Армению, я по возможности быстро уезжала в Берд, и не только потому, что там живут родители, а потому, что несмотря на войну, там осталось моё счастливое детство, знакомые вкусы-ароматы-цвета, всё то, чем я жила эти годы. Всё то, что помогало мне работать.

Мне всегда казалось, что Ереван относится ко мне несколько свысока. Впрочем, так и было. Когда папа купил квартиру на Адонца, наши новоиспечённые соседки, белая столичная кость, моментально нас возненавидели, демонстративно не отвечали на приветствие, а однажды, когда я возмутилась, обозвали махровой провинцией. Тогда я жутко расстроилась, а сейчас смеюсь. Знали бы большие города, сколько среди понаехавшей братии людей, которыми они потом будут искренне гордиться. Я, наверное, и не задерживалась надолго в Ереване потому, что всегда ощущала свою неуместность: в душе я всё равно оставалась провинциальной девочкой. В душе я всегда буду такой.

Но этой осенью Ереван меня принял. Он, словно утомлённый к вечеру торговец, разворачивал передо мной весь товар, который, в надежде продать дороже, прятал в рукаве: ладно, так и быть, ты долго ждала, бери за полцены, бери даром, бери навсегда. Это было невероятное наслаждение — общаться с теми, кто понимает тебя с полслова, кто, бросив дела, приезжает из других стран и городов, чтобы побывать на встрече с тобой. Это было удивительное ощущение — слушать город под жестяную капель дождя, дышать его воздухом, быть его частичкой. Ереван сводил меня именно с теми людьми, которых мне давно не хватало, раскрывался той стороной, которую я не знала, проводил по тем улочкам, которых я не чаяла увидеть.
Ереван щедро грел и любил.
Спасибо всем и каждому, кто сделал теперь уже мой город таким прекрасным и незабываемым. Спасибо.

Фотография Vahan Stepanyan

Я
Вроде сентябрь, пока половина, в долине лето — утомлённое, треснувшее по боку, перебродившее — и всё же лето, а в горах уже пахнет зимой, она так близко, словно и не уходила вовсе, словно пряталась на дне ущелий, в стенах вечномёрзлых пещер, в загривках быстрокрылых ветров. Нигде более так остро не ощущаешь свою вечность и свою же скоротечность, как в горах. Даже посреди самого жаркого полудня, когда воздух нем и бездвижен, а разомлевшее солнце душно висит над перевалом, вознамерившись остаться там «на навсегда», зима найдёт возможность дать о себе знать — морозно-влажным сколом на треснувшем валуне, замертво упавшей птицей, горстью прошлогоднего снега, которую тебе, шестилетней, протянет бабушка, посчитав, что ты уже достаточно взрослая, чтобы это знать. Она разломит пополам этот перепачканный землёй, заскорузлый от подталин ком снега, и ты увидишь, что он целиком, насквозь кишит медленными белёсыми червями. Всюду жизнь и смерть, скажет бабушка, и в её словах будет столько правды и смысла, что тебе, шестилетнему неразумному зверёнышу, расхочется что-либо уточнять. Ты развернёшься и помчишься вниз по склону, не наискосок, чтобы поберечь ноги, а напрямик, хватая ртом ледяной воздух, перепрыгивая через колючие кусты седого чертополоха и выступающие низеньким частоколом ржавые стебли аслара — выдернул трубочку, надул до упора, резко намотал на кулак — она взрывается с глухим протяжным хлопком. Именно в тот день ты поймёшь, как это сложно — жить с безусловной, непреложной истиной. Потому инстинктивно сделаешь то, что обычно и делают люди, столкнувшиеся с ней: притворишься, что её не существует. Сбежишь.

У каждого человека свой рай, откуда однажды, не справившись с бременем истины, он сбегает. Мой рай там, где на приветствие отвечают «твоё "здравствуй" принадлежит Богу», где, поторапливая, напоминают «у дня не осталось времени для вздоха», где, встретившись с тобой на улице, с трудом заговаривают на литературном армянском, но сразу же, махнув рукой, переходят на родной диалект: «во всём мире хорошие слова произносят с одинаковым выражением лица, не поймёшь — так догадаешься». Узнав, что ты местная, тут же деловито принимаются выяснять, «чья ты будешь» (Пашоянц? вааа, как не знаю! ты Юрика дочка или Лёвика?)
Мой рай там, где холмы, по-старчески покряхтывая, бьют каждое утро челобитную восходу, вымаливая ещё один мирный день. Где в ночи так густо поют сверчки, что кажется — их слышно за перевалом. Где в погребах, кутаясь в бабушкину шаль, дремлет время. Где в водной ряби дождевых бочек отражается привычный с детства ковш Большой Медведицы: посмотреть так — он цепляет своим хвостом печную трубу соседского дома, а вот так — наматывает на палец невесомый облачный пух. Где до сих пор в обиходе старинное слово «пйнджряпсюк», подразумевающее ласковую морось, под которую растёт молодая крапива.

Мой рай там, где горы. Я возвращаюсь к ним всякий раз, когда тяжело и невмоготу. Стою на самой вершине — объятая ветром, оглушённая безыскусной библейской красотой родных мест. Вокруг такая тишина, что слышен шум крыльев пролетающей надо мной птицы — она кружит в небе долго, истово, словно ждёт знака, чтобы спуститься вниз. Я наблюдаю за ней и думаю о том, что в тот день, когда бабушка показала мне червивый снег, она была старше теперешней меня всего на семь лет. Она была почти моей ровесницей, и так много уже знала о жизни и смерти. «А ты — что? — спрашиваю я у себя.— А ты — кто?» Не найдя ответа, принимаюсь оправдываться: я мать, я дочь, я сестра, жена, подруга. Я пишу книги. Я стараюсь не сосволочиться, не спиться. Стараюсь не осуждать. По возможности я помогаю. Отказав в помощи — переживаю. Иногда я бываю такой невыносимой, что хочется себя запретить. Ищу свою истину и не могу найти. Боже, говорю я, Боже, почему ты молчишь. Подай знак, подскажи, объясни. Небо слушает молча, не перебивает. Выслушав мою исповедь, отпускает. Дождавшись, когда уйду, опускается на колени, осторожно трогает мои следы: прикасается к ним кончиками пальцев, согревает своим дыханием. Боже, говорит небо, Боже, как ты вообще их выносишь — безголовых этих дураков. Они так часто обвиняют тебя в том, что молчишь. Но если ты вдруг заговоришь — они разбегутся стремглав, опрометью, изо всех сил. Знали бы они, какая это мука — быть хранителем безусловной истины. Знали бы они.

сарер

Tags:

Дорогие ереванцы, 22 сентября в Доме-музее Ара Саргсяна и Акопа Коджояна издательство "+3" презентует "Великана, который мечтал играть на скрипке".
Книгу представляем мы с Левоном Абрамяном. Пока я буду развлекать взрослых разговорами, Левон проведёт мастер-класс по лепке пластилином с вашими детьми.
Приходите пообщаться. Я буду очень рада. Правда, литературного армянского от меня не ждите, будет настоящий бердский барбар.
Ու յեդով էլ ասեք վեչ, թե զգուշըցրել չեմ!

Ссылка на мероприятие: https://www.facebook.com/events/1074187522617195/

Sep. 8th, 2016

Друзья, буду на ММКВЯ в субботу, 10-го сентября. В 16.00 — на стенде АСТ, а в 17.30 — "Читай-города". Если есть время и желание — заглядывайте на огонёк. Отвечу на все вопросы, подпишу книжки. Станцую, спою. В общем, опозорюсь так, как умею только я!

http://mibf.info/
Наша Эва с недавних пор фея. Без крыльев из дома не выходит. Крылья розовые, прозрачные, надеваются на плечи, как рюкзачок. Эва периодически их воинственно поправляет, помогая себе всем телом. Выражение лица при этом такое, что птицы падают замертво на лету.
Крылатая Эва — новая достопримечательность Омахи. Где она только не застревала! Откуда только её не выковыривали!
— Ну-с, и как мы сегодня отличились? — любопытствует мистер Ларкинз, наблюдая, в каком виде она возвращается домой (жёваные крылья, нахлобученная задом наперёд помятая корона, сломанная волшебная палочка, рваный подол платья).
— Там отличились! — туманно намекает Эва (хвастать своими подвигами она не любит).
— Где это там? — не унимается мистер Ларкинз.
— На пруде. С утками говорила и застряла в решётке!
И, посчитав тему исчерпанной, она уходит третировать кавалера сердца Джорджа.
— В смысле с утками говорила и застряла в решётке? — запотевает очками мистер Ларкинз.
Каринка вздыхает.
— Утки ладно, они успели привыкнуть к её басовитому голосу и не разлетаются кто куда. Она за мальчиком погналась, чтобы отобрать у него мяч. Тот, спасая имущество, перелез через ограду, а она не смогла. Решила протаранить. Ну и застряла между прутьями. Еле выковыряли, хм.
У мистера Ларкинза делается такое лицо, словно он встретился с неведомой доселе формой непредсказуемой и опасной жизни.
— Чем она решила протаранить ограду? — осторожно спрашивает он.
Каринка смотрит на него с жалостью. Вот ведь незамутнённый человек!
— Чем-чем! Собой.
И, тоже посчитав тему разговора исчерпанной, убегает спасать кавалера сердца Джорджа, которого переполненная любовью Эва вполне конкретно душит на свежеподстриженном газоне мисс Мёрфи.

У каждой феи есть крёстная. Эвина крёстная, как и полагается уважающей себя фее с армянскими корнями, живёт в Глендейле.
Эва периодически звонит ей, чтобы поговорить за жизнь.
— Ты мне настоящие крылья подаришь? — идёт напролом она.
— Зачем тебе настоящие крылья? Упадёшь ещё, поранишься! — волнуется крёстная.
— Кхм! — подаёт голос Каринка.
— Подарю, конечно! — спохватывается крёстная.
— А сама-то ты хоть летать умеешь? — волнуется Эва.
— Деточка, я вешу восемьдесят кило. Какие полёты?
— Кхм-кхм!
— Летаю, ага. Но только в шлеме и наколенниках!
Эва кладёт трубку.
— Мама, моя крёстная точно фея?
— Самая что ни на есть! Просто память у неё дырявая, никак не может этого запомнить!
(Роль крёстной феи исполняет моя бывшая однокурсница).

Вот уже три недели, как Эва ходит в садик. Потому утра Каринки наступают за час до звона будильника. Ровно в 7.00 (иногда и того раньше) её будит громкое дыхание дочери. При полном параде: крылья, корона и волшебная палочка, с красной пожарной машиной подмышкой, она стоит над матерью и сверлит ей переносицу укоризненным взглядом. Каринка сдаётся, когда от сопения дочери начинает опасно раскачиваться люстра на потолке. Со вздохом приоткрывает глаз.
— Юбзяк наположен! — рапортует на ломаном русском Эва, кивая на набитый доверху всякой грохочущей дребеденью свой рюкзак. — Вставай, горе, пора в садик!
— Рано ещё! — сопротивляется Каринка.
— Сказано вставай! И не забудь зубы почистить!
Через пятнадцать минут мать и дочь выходят из дому.
— Мама, а вот мисс Пердунья говорит, что я не на фею похожа, а на плюшку! — басит на всю Ховард-Стрит Эва, подпрыгивая так, чтобы крылья встали на место.
— Не Пердунья, а Петрунья! — поправляет Каринка, радуясь тому, что мисс Петрунья не знает русского.
— Ну ты ей скажи, что я всё-таки фея, — зудит Эва.
— Хорошо.
У Мисс Петруньи оливковая кожа и бурные золотистые кудряшки. Второй такой красавицы в Омахе нет.
— Доброе утро, я вам фею привела, — делает ей глазами Каринка.
— Хэллоу, Плюшка! — здоровается мисс Петрунья.
— У мисс Пердуньи тоже память дырявая, — удручённо констатирует Эва.
Трудно, очень трудно выживать маленьким феям в мире больших, дырявых на всю голову людей!

*

Друзья, Каринка открыла на etsy свою страничку. Показываю с огромной радостью и гордостью. Вдруг вам нужно подарить оригинальное, а вы не знаете, что придумать: https://www.etsy.com/shop/Abgaryan

13938072_1353641627997966_5274858795561809812_o Эва4
Дорогі мої! Щаслива повідомити, що «Манюня» вийшла українською мовою. Видавець запевняє, що переклад кращий за оригінал. Це мене дуже тішить.
Такі ось радісні новини.

Дорогие мои! Счастлива сообщить, что «Манюня» вышла на украинском. Издатель уверяет, что перевод получился лучше оригинала. Чему я очень рада.
Такие вот счастливые новости.
Спасибо большое издательству «Махаон-Україна». И моему родному главреду Александру Прокоповичу -- за поддержку.

14115022_1199566113438683_3721747784024278232_o

Aug. 26th, 2016

Квартирная хозяйка тётя Поля рассказывала о своём муже: «Пил, как проклятый. Нажрётся, упадёт на пороге, я его волоком до кровати тащу. Клеёнку постелю, а толку ноль — всё равно обоссыт матрас и дрыхнет до утра. Ненавидела его лютой ненавистью. Но терпела. Когда заболел — ухаживала за ним до последнего. Перед смертью попросил положить в гроб бутылку водки. Я обещала. Однажды приснился: красивый, молодой, ясноглазый. Поля, говорит, ты не думай, всё у меня хорошо. Вот только бутылка на грудь давит, дышать не даёт».

Я тётю Полю часто вспоминаю. Она помогала мне пережить приступы паники, которые я заработала в войну. Накрыли они меня уже в Москве, спустя год после отъезда из Армении. Однажды я уронила на пол тяжёлый мельхиоровый поднос — звук от удара получился не очень громким, но отдалённо напоминающим звук взрыва. И в ту же секунду мне отключили воздух. Помню, как рухнула на пол, как больно ударилась локтем. Как лежала на спине — беспомощная, умирающая, как в окно влетела стая призрачных птиц, они подхватили лапками нити, что тянулись из моего сердца, и взмыли ввысь.
Умирать не страшно, не больно и не унизительно. Унизительно и страшно понимать, что это навсегда.

В тот день меня спасла тётя Поля. Ну как спасла — я очнулась оттого, что она гладила меня по лицу и шептала молитву: и молим Тя и стеняще вопием Ти: спаси нас, спаси, помози нам, помози.
Она помогла мне подняться, напоила сладким чаем, уложила в постель. Сидела рядом, пока я усну. А я ворочалась с боку на бок, вздыхала. Неожиданно для себя стала рассказывать о войне. Она слушала молча, вопросов не задавала.
А я всё рассказывала, не могла остановиться. Я почти год жила в далёком мирном городе. Где горячая еда и свет, где можно было мыться, не беспокоясь, что сейчас начнётся обстрел и воды не станет — совсем. Почти целый год я возводила по кирпичику себе новую жизнь. И в одночасье всё рухнуло. Война, оказывается, никуда не делась, она следовала за мной по пятам. Я ведь не боялась её, я честно старалась её не замечать. Когда в нашу пятиэтажку угодила бомба, я готовила зелёную фасоль. Высунулась в окно, убедилась, что разрушения небольшие — и вернулась к стряпне. Снаряды кругом падают, а я чеснок с солью взбиваю, потому что зелёную фасоль нужно есть, щедро поливая схтор-мацуном. Уезжала я от войны не потому, что испугалась, а потому, что устала. Но она настигла меня в Москве. И настигнет всюду, куда я уеду. Потому что она теперь — часть меня. Война — это я.

Тётя Поля выслушала меня, вздохнула. И рассказала о своём муже. Как он её мучил. Как безбожно пил. Как попросил положить в гроб бутылку водки. Как потом снился. И как она жалеет всю жизнь, что исполнила его последнее желание. «Дочка, у каждого своё испытание. У меня оно одно, у тебя — другое. Самое главное — не держать страх в себе. Ведь словами можно его заговаривать. Так что рассказывай о нём как можно чаще. И вообще, запомни для себя: не молчание золото, а слово. Потому что оно лечит».

Тёти Поли давно нет, а я всё заговариваю страх. Сначала заговаривала своему отражению в зеркале, потом — близким, когда они нашли в себе силы вспоминать о войне. Потом я принялась рассказывать о страхе в книгах. А потом придумала совсем невыносимую муку — решила написать рассказы о войне. О людях-калеках, таких, как я. Знали бы вы, до чего нас много.
Писать о войне тяжело и беспросветно, и когда становится совсем невмоготу — я звоню подругам.
— Давно мы, девочки, не встречались, — заявляю я.
— Давно, — соглашаются девочки. — Три дня назад — это ведь давно?
— Практически целая жизнь, — нагнетаю я.
— Пора куда-нибудь сходить, — сдаётся Маринка.
— Говно вопрос, — поддакивает Вика.
И девочки откладывают свои дела. И водят меня по Москве. Выискивают чудом уцелевшие старые дома — с заброшенными дворами, с хлопающими ставнями, с деревянными скрипучими порогами. Терпеливо ждут, пока я греюсь. Они знают — я умею греться только там, где застыло время.
Я намеренно тяну это старое, пахнущее портфелем за рупь двадцать пять время, мне хочется остаться там навсегда.
— Ужасный, да? — спрашиваю, тыча пальцем в аляповатый, чёрный от копоти гипсовый фонтан.
— Бесполезный и нелепый, как ты, — соглашается Вика.
И я не могу удержать смех.
Тётя Поля была права, слово действительно лечит. Порой совсем не важно, что оно означает. Главное, что обращено оно именно к тебе.
Стараюсь не вступать в так называемые срачи, но в этот раз не удержусь, потому что дело касается перевода книги, которую я очень ждала.

Не раз и не два в постах друзей я натыкалась на достаточно оскорбительные высказывания в адрес людей, подписавших петицию против перевода Марии Спивак. Потому в первую очередь хочу заступиться за читателя. Дорогие критики, писатели и издатели, вы существуете благодаря читателю. Потому будьте добры относиться к нему с уважением. Называть шестьдесят тысяч людей массовыми подписантами безграмотных петиций не то что неправильно, а как-то даже неблагородно, что ли. Вы же не лапутяне какие-нибудь, а обычные человеки.

Петицию не подписывала, но я именно тот читатель, которому перевод Марии Спивак не нравится совсем. При всём уважении к Марии, махаоновский вариант Гарри Поттера мне, автору, имеющему дело со словом, кажется агрессивным, фамильярным и непрофессиональным. Росменовский, что греха таить, тоже плохой, но он хотя бы не заслоняет собой автора. В махаоновском же варианте Спивак так много, что текст кажется скорее пересказом произведения Роулинг, чем переводом.

Я попыталась поставить себя на место писателя, имена героев произведения которого, как мягко выразилась Катя Метелица, творчески переосмыслил переводчик. Представила, что в моей книге «С неба упали три яблока» деревня будет называться не Мараном, а Погребом, Севоянц Анатолию будут звать Анатолией Черновой, Кудаманц Василия — Василием Вернуобязательно, Шалваренц Ованеса — Ованесом Брюковым, да что там Ованесом — Иваном Брюковым, а Шлапканц Ясаман — Жасмин Шляпниковой. Ну а Ейбоганц Валинку, чтобы уважить армянского читателя, отныне будут звать Валинкой Вайасивацджан. И теперь, открыв мою, в общем-то, армянскую книжку, читатель наткнётся на такое: «В пятницу, сразу после заката, когда солнце, перевалившись через зенит, чинно покатилось к западному краю долины, Анатолия Чернова легла помирать». Я, как автор «Яблок», со всей ответственностью заявлю: если бы издатель попытался сотворить такое с рукописью, книжки бы просто не случилось. Никогда. По моему глубокому убеждению, имена героев и топонимы должны звучать так, какими их придумал автор. И вообще — слово должно звучать, а не пугать или расстраивать.

Обвинять Марию Спивак в качестве перевода неправильно и бессмысленно, она имеет право на своё видение. И потом, у её перевода есть не только противники, но и сторонники, которые отстаивают его ровно с тем же рвением, с каким ругают противники. Спрос должен быть с издательства, которое ведёт себя в данной ситуации крайне неосмотрительно, игнорируя мнение потенциального покупателя. На мой взгляд, единственно правильный выход из данной ситуации — выпуск серии книг о Гарри Поттере в двух переводах: скажем так, в классическом, и в переводе Спивак. И я очень надеюсь, что Махаон прислушается к мнению людей, которые любят, умеют и хотят читать. Нас, в общем, не так много и осталось. И не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать: не станет нас — не будет и вас.
Когда нашей Каринке было лет десять, она изводила вредных бердских мальчиков всеми возможными способами, как то: прижигала их карбидом, натирала стекловатой, снимала с забора метким выстрелом из рогатки и топила в котловане. Тех мальчиков, которые отличались лояльным отношением к девочкам, она щадила: приветствовала тумаком или подзатыльником, а ловкой подсечкой с последующим удушающим приёмом выражала снисходительное, но всё-таки одобрение.
К нашей квартире никогда не зарастала народная тропа, проторенная возмущёнными родителями покалеченных мальчиков.
— Жена, помнишь, как я переживал, что она родилась девочкой? — выпроводив очередного возмущённого родителя, однажды спросил шёпотом папа.
— Если неделю беспробудного пьянства в кругу сердобольных друзей-собутыльников можно назвать переживанием — то я этого естественно не забыла! — не преминула съязвить мама.
— Женщина, выключи на пять минут бензопилу! Так вот, признаюсь тебе как на духу: я ошибался. Нам крупно повезло, что она родилась девочкой. Потому что если бы она родилась мальчиком, через тридцать лет сидела бы по пятому кругу в тюрьме, а я бы всему Союзу алименты платил!

В детстве у моей сестры была большая мечта: купить мотоцикл и уехать в Америку. Мотоцикл она не купила, но в Америку уехала. За полгода жизни на другом континенте она успела многое: отремонтировала и привела в порядок дом, оборудовала на чердаке мастерскую, купила машину, договорилась о поставке шёлка из Китая в Омаху, чтобы расписывать платки. Наладила контакт с местной диаспорой — армянской и вообще советской. Подружилась с Эгине — известным кулинарным блогером и мамой пятерых чудесных детей. Прислала ей в подарок фартук собственной работы. Эгине испекла в этом фартуке багардж и вывесила видео на своей странице.
К чему это я? А к тому, что хорошо, что Каринка родилась девочкой. И папе не надо разоряться на алименты всему бывшему Союзу, и Америке повезло — кому помешают умные, образованные, смекалистые, трудолюбивые женщины? И не надо их упрекать в том, что они в детстве мальчиков карбидом калечили и навозными бомбами гасили. Не задирай девочек и живи спокойно. Ну, или относительно спокойно.


Profile

greenarine
Дневник Наринэ

Latest Month

January 2017
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com