?

Log in

Верхний пост

Большая просьба не обращаться с предложениями разместить рекламу.
В моём ЖЖ рекламы нет!!!
Спасибо.

Под катом информация для тех, кто отписывался в личку с просьбой сообщить о наличии моих книг в книжных магазинах.
Read more...Collapse )

Tags:

Вспоминает папа

В послевоенные годы было невыносимо голодно, казалось – даже голодней, чем в войну. Чёрные кирпичики хлеба – в народе его почему-то называли «клуч» – привозили в сопровождении конной милиции, на повозке. В смахивающем на гроб тяжёлом деревянном ящике. Очереди за хлебом стояли дикие, редко когда обходилось без драк.
На обед всегда было одно и то же – суп «путрук». В кипящей воде растворяли немного муки, добавляли две-три головки мелкого лука и пол-ложки букового масла. На ужин заваривали чай из разнотравья. Read more...Collapse )
Стараюсь не вступать в так называемые срачи, но в этот раз не удержусь, потому что дело касается перевода книги, которую я очень ждала.

Не раз и не два в постах друзей я натыкалась на достаточно оскорбительные высказывания в адрес людей, подписавших петицию против перевода Марии Спивак. Потому в первую очередь хочу заступиться за читателя. Дорогие критики, писатели и издатели, вы существуете благодаря читателю. Потому будьте добры относиться к нему с уважением. Называть шестьдесят тысяч людей массовыми подписантами безграмотных петиций не то что неправильно, а как-то даже неблагородно, что ли. Вы же не лапутяне какие-нибудь, а обычные человеки.

Петицию не подписывала, но я именно тот читатель, которому перевод Марии Спивак не нравится совсем. При всём уважении к Марии, махаоновский вариант Гарри Поттера мне, автору, имеющему дело со словом, кажется агрессивным, фамильярным и непрофессиональным. Росменовский, что греха таить, тоже плохой, но он хотя бы не заслоняет собой автора. В махаоновском же варианте Спивак так много, что текст кажется скорее пересказом произведения Роулинг, чем переводом.

Я попыталась поставить себя на место писателя, имена героев произведения которого, как мягко выразилась Катя Метелица, творчески переосмыслил переводчик. Представила, что в моей книге «С неба упали три яблока» деревня будет называться не Мараном, а Погребом, Севоянц Анатолию будут звать Анатолией Черновой, Кудаманц Василия — Василием Вернуобязательно, Шалваренц Ованеса — Ованесом Брюковым, да что там Ованесом — Иваном Брюковым, а Шлапканц Ясаман — Жасмин Шляпниковой. Ну а Ейбоганц Валинку, чтобы уважить армянского читателя, отныне будут звать Валинкой Вайасивацджан. И теперь, открыв мою, в общем-то, армянскую книжку, читатель наткнётся на такое: «В пятницу, сразу после заката, когда солнце, перевалившись через зенит, чинно покатилось к западному краю долины, Анатолия Чернова легла помирать». Я, как автор «Яблок», со всей ответственностью заявлю: если бы издатель попытался сотворить такое с рукописью, книжки бы просто не случилось. Никогда. По моему глубокому убеждению, имена героев и топонимы должны звучать так, какими их придумал автор. И вообще — слово должно звучать, а не пугать или расстраивать.

Обвинять Марию Спивак в качестве перевода неправильно и бессмысленно, она имеет право на своё видение. И потом, у её перевода есть не только противники, но и сторонники, которые отстаивают его ровно с тем же рвением, с каким ругают противники. Спрос должен быть с издательства, которое ведёт себя в данной ситуации крайне неосмотрительно, игнорируя мнение потенциального покупателя. На мой взгляд, единственно правильный выход из данной ситуации — выпуск серии книг о Гарри Поттере в двух переводах: скажем так, в классическом, и в переводе Спивак. И я очень надеюсь, что Махаон прислушается к мнению людей, которые любят, умеют и хотят читать. Нас, в общем, не так много и осталось. И не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать: не станет нас — не будет и вас.
Когда нашей Каринке было лет десять, она изводила вредных бердских мальчиков всеми возможными способами, как то: прижигала их карбидом, натирала стекловатой, снимала с забора метким выстрелом из рогатки и топила в котловане. Тех мальчиков, которые отличались лояльным отношением к девочкам, она щадила: приветствовала тумаком или подзатыльником, а ловкой подсечкой с последующим удушающим приёмом выражала снисходительное, но всё-таки одобрение.
К нашей квартире никогда не зарастала народная тропа, проторенная возмущёнными родителями покалеченных мальчиков.
— Жена, помнишь, как я переживал, что она родилась девочкой? — выпроводив очередного возмущённого родителя, однажды спросил шёпотом папа.
— Если неделю беспробудного пьянства в кругу сердобольных друзей-собутыльников можно назвать переживанием — то я этого естественно не забыла! — не преминула съязвить мама.
— Женщина, выключи на пять минут бензопилу! Так вот, признаюсь тебе как на духу: я ошибался. Нам крупно повезло, что она родилась девочкой. Потому что если бы она родилась мальчиком, через тридцать лет сидела бы по пятому кругу в тюрьме, а я бы всему Союзу алименты платил!

В детстве у моей сестры была большая мечта: купить мотоцикл и уехать в Америку. Мотоцикл она не купила, но в Америку уехала. За полгода жизни на другом континенте она успела многое: отремонтировала и привела в порядок дом, оборудовала на чердаке мастерскую, купила машину, договорилась о поставке шёлка из Китая в Омаху, чтобы расписывать платки. Наладила контакт с местной диаспорой — армянской и вообще советской. Подружилась с Эгине — известным кулинарным блогером и мамой пятерых чудесных детей. Прислала ей в подарок фартук собственной работы. Эгине испекла в этом фартуке багардж и вывесила видео на своей странице.
К чему это я? А к тому, что хорошо, что Каринка родилась девочкой. И папе не надо разоряться на алименты всему бывшему Союзу, и Америке повезло — кому помешают умные, образованные, смекалистые, трудолюбивые женщины? И не надо их упрекать в том, что они в детстве мальчиков карбидом калечили и навозными бомбами гасили. Не задирай девочек и живи спокойно. Ну, или относительно спокойно.


Грибные волки

— Волчице сегодня рожать, — говорит нани, подставляя ладонь под тёплые капли дождя. По небу плывут облака — лёгкие и прозрачные, словно клоки взбитой и распушенной овечьей шерсти. На закате ветер загонит их в бязевый наперник, прострочит, нашьёт с лицевой стороны нарядный лоскут шёлка. Будет богу зимнее одеяло: жаркое, пахнущее одуванчиковым лугом и овечками, никакие холода не страшны.

Нани говорит, что если идёт грибной дождь, значит где-то одинокая волчица рожает волчонка. Он отличается от своих собратьев — не воет на луну, не охотится. Подросши, превращается в странника: живёт с ветром наперегонки, разносит вести. Он — самый быстрый из зверей и самый справедливый.
— Сколько грибных дождёй — столько грибных волков, — заключает рассказ нани.

Я еложу щекой по бархатной мутаке, устраиваясь так, чтобы видеть кусочек неба с разноцветным хвостом радуги. Нани стережёт дождь, облокотившись на подоконник. Мне с тахты видно её плечо и кончик жиденькой косы — обычно она закалывает волосы на затылке и покрывает косынкой, но сегодня заплела их в две тоненькие седые косички.
— Хэх, какие у меня в молодости были косы! Приходилось обвязывать их на талии, чтобы они не мешали делать уборку! — вздыхала нани, закручивая концы кос колечком.
— Не распустятся? — волновалась я. — Может резинкой затянуть?
— Нечему тут распускаться, так продержатся.

В духовке дорумянивается ароматная летняя запеканка. Нани её готовит редко — возни много, а съедается в один присест. Задумав запеканку, начинает бухтеть с самого утра, дескать, почему у нас такая трудоёмкая кухня и за что мне такое наказание!
— Кто тебя заставляет её готовить? — разводит руками дед.
Нани поджимает губы. Спорить с зятем она не станет, но и до объяснений не снизойдёт. Дождавшись, когда он уйдёт на работу, бросит вслед: «Зачем-зачем! Сам же потом есть и нахваливать будешь!» Мне в такие минуты нужно молчать. Поддакну — получу выговор за то, что посмела деда критиковать. Заступлюсь за него — тоже по головке не погладят. От горшка три вершка, а слово прабабушки не уважаешь. Потому я благоразумно помалкиваю. В наших краях дети чуть ли не с рождения дипломаты.

Выпроводив всех на работу и управившись с уборкой, нани берётся за готовку.
Сначала нарезает тонкой соломкой мясо — говядину или телятину. Обдаёт крутым кипятком, сразу же сливает воду. Мясо схватывается и меняет цвет. Нани отставляет его в сторону — приходить в чувство.
Потом она запекает в духовке болгарские перцы, горячими окунает в ледяную воду — так шкурка охотнее слезает. Баклажаны нарезает кружочками и обжаривает в небольшом количестве масла. Ошпаривает и очищает от шкурки помидоры, режет как на салат. Взбивает яйца в стакане холодного молока. Мелко крошит острый перец («обязательно зелёный, он ароматнее»).
Обмазывает дно неповоротливой чугунной сковороды топлёным маслом. Выкладывает мясо. Далее — слоями, не забывая солить: жареные баклажаны («запомни — чем они ближе к мясу, тем оно вкуснее» «почему?» «потому что баклажаны идеально с ним сочетаются»), болгарский и острый перец, помидоры («обязательно сверху, иначе не дадут приготовиться другим овощам, особенно — картошке» «а картошку почему не положила?» «потому что её в этом блюде не должно быть» «быть не должно, а говоришь» «не нуди!»). Нани заливает овощи молочно-яичной смесью, накрывает сковороду фольгой и ставит томиться в духовку. Спустя час убирает фольгу и прибавляет жар, чтобы корочка подрумянилась.
Гарнира не будет — летняя запеканка самодостаточное блюдо. Ей нужно дать недолго постоять — буквально минут десять, и подавать к столу — с солоноватым деревенским хлебом и мягкой брынзой.

К тому времени, когда вернутся взрослые, летняя запеканка будет готова. Они станут есть, нахваливая её, запивая холодным таном. Разговоры будут вести скучные — о работе, о политике, о том, что постельное бельё пропало с прилавков, даже по знакомству не раздобыть, и что-то надо с этим делать, может в субботу в Казах съездить — за сатином, в тамошнем универмаге хороший отдел тканей. Нужно позвонить Зейнаб, она наша «дост», поможет. Придётся самим шить постельное бельё, другого выхода нет.

Я лежу на тахте и наблюдаю небо. Нани смотрит в дождь и простыми словами рассказывает о чудесах: о грибных волках, которые живут с ветром наперегонки, о тысячекрылой Золото-птице, каждое оброненное перо которой превращается в звезду. О том, что обиженное карканье ворон к плохой погоде. Что если солнце не греет, а зло кусает, значит быть грозе с градом. Если град мелкий, нужно бросить в окно щепоть каменной соли — чтобы она превратила лёд в воду. Если крупный — нужно провести градиной по запястью младенца. Потому что если град, значит Бог сердится на людей. И единственное, что может растопить его сердце — прикосновение младенца.
В Омахе столько магазинов — за сто лет не обойти. Но Эва не унывает. Каждое утро, после инспектирования окрестностей на предмет несанкционированных событий, она приходит в мастерскую к свой матери. И требует похода на шопинг.
Мать Эвы, ветеран радикально прожитого детства, за четыре года придумала миллион способов и видов отказа. Но дочь эволюционирует с какой-то невообразимой скоростью. Только мать соврала про спрогнозированный метеоцентром ураган со снегопадом, как дочь уже стоит на пороге в уггах, ушанке и дождевике. Только придумала, что сегодня в Омахе все магазины закрыты по причине повального санинспектрования, как Эва предъявляет возвращающуюся с шопинга соседку мисс Мёрфи. При виде Каринки мисс Мёрфи спешит поделиться радостной новостью:
— Милочка! Сегодня в «Нордстром» охренительные скидки! О-хре-ни-тель-ны-е! Практически на всё!
И, довольная произведённым эффектом, уходит. Увешенная покупками, словно рождественская ель — гирляндами.

Эва пока плохо понимает английский, но слова «сейл» или «лоу прайсез» вычисляет влёт. Ничего удивительного, что через десять минут кровопролитного противостояния Каринка обнаруживает себя за рулём автомобиля, мчащегося в «Нордстром». На заднем сиденье, крест-накрест обмотавшись всеми возможными ремнями, сидит довольная Эва, и, отчаянно фальшивя и шепелявя, орёт спиричуэлс. Регулятора громкости базовая комплектация человека не предусматривает. Потому Эва орёт так, что у автопарка Омахи срабатывает противоугонная сигнализация. Эва считает, что красота пения прямо пропорциональна громкости исполнения.
Пение в машине — обязательный ритуал. Потому что кто-то сказал Эве, что это спасает от укачивания. Если бы Каринка знала, кто эта болтливая сволочь, убила бы её не раздумывая. И тогда вы бы не читали этот пост. Но так как сестра теперь живёт на другом континенте, я могу позволить себе такой практически каминаут. Да, это была я!

Раньше Эва не жаловала розовый — он ей казался маловыразительным и даже неубедительным. Но Свинка Пеппа сделала своё страшное дело, и теперь Эва требует всё в поросячьем цвете. В крайнем случае — околопоросячьем (в смысле фуксия или даже, так и быть, малиновый). Остальные цвета она считает кощунством и дурновкусием. Недавно кавалер сердца Джордж имел наглость подарить синий шарик. С большим трудом потом с дерева сняли. Эва сначала туда Джорджа загнала, потом — шарик. Мисс Мёрфи пришлось стремянку притаскивать, чтобы обоих вызволять.
— Дарлинг, ты сделал правильные выводы? — строго спросила она внука.
Выводы Джордж сделал правильные: преподнёс даме сердца надувной мяч поросячьего цвета. Эва с благосклонностью приняла. На Ховард-Стрит ненадолго воцарились мир и гармония.

Недели три назад в Омахе проводили ярмарку домашней живности. Эва обнаружила там мохнатых розовоухих кроликов. Выбрала себе самого толстого. На вопрос матери зачем ей такой толстый кролик, ответила исчерпывающе — потому что похож на принцессу.
— А вдруг это мальчик? — опрометчиво спросила мать.
— Чичас поищем писюн! — возвестила на всю ярмарку Эва и распластала свою жертву на скамейке.
Не найдя ничего такого, что скомпрометировало бы в кролике принцессу, решила провести для матери ликбез:
— Видишь ту лошадь? Иди, внимательно посмотри между её ног и запомни: писюн выглядит так!

Недавно Каринка отвела дочь к отоларингологу. Показывать гланды. Теперь все педиатры славного города Омахи знают, что Эва не просто дочь своей матери, но и племянница своей шебутной на голову старшей тёти. Отоларинголог, прервав приём на второй минуте, уходил дворами, развеваясь исцарапанными в лапшу штанами. Медсестре поставили противостолбнячный укол. Каринку отпаивали успокоительным. Эве дали с собой кулёк розовых витаминов и попросили недели две не показываться доктору на глаза. Потому что он тоже человек и у него тоже нервы.
Мы надеялись, что этот ребёнок возьмёт у нас самое лучшее. Но она сделала по-своему.
Кто бы сомневался.

Эва Эва4
У мужа неделю назад умерла мама.
Мы с сыном утешали, как могли. Выходило наперекосяк. Про грустное не буду, напишу про смешное. Если уж лечиться — то смехом.
*
Поставила будильник на 7 утра. Проснулась в 6.57, полезла через спящего мужа — отключать. Отключила.
— Нар, — спрашивает спросонья, — ты зачем в такую рань через меня туда-сюда переползала, чуть на глаз не наступила?
— Будильник выключила. Чтоб не разбудил тебя.
*
— Станешь много плакать, первой, кого встретит твоя мама на том свете, будет прабабушка (прабабушка маму терпеть не могла, всю жизнь пилила).
— Умеешь утешить.
— Стараюсь.
*
Попросил закапать глазные капли. Сын закапал ему всё лицо.
— Ирод, ирод!
— Помолчи, отец ирода, не мешай потомству самоутверждаться.
*
Я:
— У меня была идеальная свекровь.
Муж:
— Чтоб твоя невестка сказала о тебе то же самое.
Сын:
— Такое будет в одном случае: если я женюсь после её смерти.
Я:
— Из вредности проживу сто лет.
Хором:
— Отравим!
*
На третий день неустанной заботы взмолился:
— Иди погуляй. Оставь меня в одиночестве.
Ушла. Стою под окнами, смотрю вверх.
Звонит:
— Отойди от дома на такое расстояние, чтобы я тебя не видел!
— Кто тебя просил в окно выглядывать?
— Я тебя не первый день знаю!
Отошла за угол. Посидела на скамейке. Съела мороженое. Пообщалась с газонокосильщиком. Угостила его мороженым.
Звонит:
— Я так понимаю, от твоей заботы никому спасу нет.
— Откуда знаешь, ты же меня не видишь!
— Очень даже вижу. С балкона пожарного выхода.
— Зачем ты туда вышел?
— Проверить — видно тебя или нет.
*
Из той же серии:
— Пап, давай я тебя обниму.
— Сынок, хочешь я тебе руку сломаю?
*
Дала себе слово не пилить. Сварил кофе. Вымыла за ним плиту. Заварил чай. Вымыла плиту и столешницу. Пожарил яичницу. Вдобавок к плите и столешнице протёрла пол. Молча.
Задумчиво:
— Ты такая покладистая, потому что я переживаю? А умру — вообще идеальной будешь?
*
Ночью, сквозь сон:
— Скажи что это неправда.
Сказала. Он уснул, я плакала.
Тяжело, очень.
Берегите своих.
Вышла моя новая книга.
Там две повести и с десяток рассказов.
Сборник получился смешным и горьким (видно, по-другому писать я не умею). Буду счастлива, если вам понравится.
Спасибо большое моему редактору Ирине Епифановой, главреду Александру Прокоповичу и Издательству АСТ.
Обложка Александра Заварина. Иллюстрации Соны Абгарян.

"Зулали" уже продаётся в книжных магазинах: http://www.moscowbooks.ru/book.asp?id=851193
http://www.mdk-arbat.ru/bookcard?book_id=893882
В интернет-магазинах пока ожидается.

Зулали

Tags:

Крнатанц Лусине

Крнатанц Лусине вышла замуж в день своего двадцатилетия. В первую субботу сентября приехали сваты — просить ее руки. Свекровь подарила кольцо — ярко-багровый рубин в окаймлении жемчужиной пыли, браслет с искусной гравировкой и тяжеленные серьги — червонно-тусклые, надменные. Золовка вручила шелковое белье — Лусине никогда прежде не видела такого, но втайне мечтала: воздушная нижняя сорочка, тонкий пояс для чулок — каждая застежка бабочкиным крылом. Жених внес в дом ковер, положил почему-то на обеденный стол. Когда его развернули, у присутствующих перехватило дыхание. Нани перегнулась через подлокотник кресла, в котором просиживала дни напролет — потерявшая счет времени и событиям девяностолетняя старуха, погладила ковер, прислушалась к шороху ворса, провела шершавыми пальцами по изнаночной стороне, подняла на гостей свои бесцветные подслеповатые глаза, спросила одними губами — Антарам ткала?
— Да, — бесслышно ответили те.
— Вернулась наконец, — улыбнулась нани.
Чтоб не задохнуться от полоснувшей душу боли, Лусине опустилась на пол, зарылась лицом ей в колени. Последний раз нани так улыбалась, когда младший праправнук, опрокинув на себя тяжелый чан с кипятком, чудом остался невредим. Вот тогда она и улыбнулась — легко и светло. И прочитала короткую благодарственную молитву.

Нани давно никого не узнавала и проживала прошлое наоборот — после сердечного удара отматывала время назад, словно пряжу распускала. Детей своих она теперь видела только маленькими, во взрослых их не признавала. Лусине навсегда запомнила, как плакал дед — единственный сын нани, могучий седовласый старик, несгибаемый и сильный, никогда прежде не замеченный в сомнениях, как, мигом упав плечами и осунувшись лицом, он глухо зарыдал, когда на его вопрос о самочувствии мать отозвалась виноватым «прости, не узнаю тебя, ты кто?» А на растерянный ответ, что это я, твой сын, кивнула на десятилетнего праправнука — того самого, что чудом спасся от кипятка: «Вон мой сын. А ты — кто?»

Без тени сожаления, чинно и безропотно, она отрекалась от прошлого, стирая из памяти всё, что было смыслом ее жизни: семью, соседей, отчий дом, подпаленные летом улочки старого Берда, холодный ветер, приносящий снежное дыхание гор, влажный след росы на шушабанде — если прищуриться, в каждом окошке можно поймать луч солнца. Дети ее теперь были мал мала меньше: Григору десять, Манишак восемь, Зое семь, Жанне пять. И только младшей внучке, Антарам, неизменно было тридцать.

Потом, когда сваты уехали, Лусине сняла с себя подаренные украшения, убрала в ящичек комода, туда же сложила шелковое белье — красивое, но носить не станет, только на свадьбу, чтоб не обижать новую родню. Надела ситцевое простенькое платье — оно привычно пахло душицей и раскаленным утюгом, заплела волосы в тугую косу. Легла на ковер, накрылась его тяжелым краем. Несколько раз глубоко вздохнула — унимая сердцебиение. И, неожиданно для себя — уснула глубоким, безмятежным сном. Ковер обнимал так, как обнимала в детстве мама. И как никто больше не обнимал.

Антарам ткала ковры. На каждый уходило два с лишним года работы. У нее был редкий дар: она умела предугадывать цвет и обладала удивительным чувством меры. То, что у других выглядело незатейливым узором, в ее исполнении оживало и обретало смысл.
Ткать она научилась поздно — в двадцать лет. Ковров успела сделать всего четыре. С последним уехала в город — на выставку. Стояло затишье — как раз объявили перемирие и открыли единственную дорогу, ведущую через перевал в большой мир. Но у войны свои правила, и всякое перемирие не что иное, как повод его нарушить. Потому из Берда Антарам уехала, а в город не приехала. Спустя сутки нашли тело водителя. Антарам исчезла. Ковер тоже.

Лусине было четыре года, она мало что помнила. Единственное, что осталось в сознании — стойкий дух остропахнущих лекарств — нани именно тогда слегла с тяжелым сердечным приступом. А когда пришла весть, что Антарам в плену, она уснула и не проснулась. Врачам удалось ее спасти, но она почти ослепла и забыла о случившемся. Стала облетать событиями и людьми, словно осеннее дерево — листьями.

Антарам вернули, когда время отмерило зиму и половину весны. Тело — отдельно, руки — отдельно. На обритой голове — вытатуированное бранное слово: «кяхпя». Нани этого не узнала. Как и того, что теперь их род называют Крнатанц. Безрукие.
Все, что осталось родне в память об Антарам — ткацкий станок и безжизненные мотки шерсти. Последний ее ковер пропал на перевале. Три других были проданы людям, уехавшим в чужие края.

Каким чудом и за какие деньги сватам удалось раздобыть один из ее ковров, нани спрашивать не стала. Обняла жениха, что-то шепнула ему на ухо. Тот скрипнул зубами, коротко кивнул.
Крнатанц Лусине вышла замуж в день своего двадцатилетия. Забрала из отчего дома только ткацкий станок и ковер матери. Повесила его на стену, сидела напротив, изучала. Не плакала, молчала. Через год она научилась ткать ковры. В народе их называли Антарамнер — Неувядающие. Поговаривали, что в рисунок каждого Лусине вплетает имя своей матери. Кому-то удавалось его прочитать, кому-то — нет.
Я счастливый человек. Мне повезло с родными, друзьями, соседями. Мне везёт с поливальными машинами — они ни разу меня не облили. Хотя могли.
Мне повезло с пожарными — однажды, когда в квартире заполыхала плита, они с такой галантностью вошли в окно, затушили огонь и ретировались, что я даже не успела испугаться.

Мне повезло с преступниками — когда в 94 году грабили банк, где я работала, они меня пощадили, хотя могли выстрелить в ногу. Или в какой-нибудь другой важный орган.

Мне повезло с мужем — на заре нашего знакомства я случайно облила его горячим воском. Хотела убрать подсвечник, а он опрокинулся и облил ему лицо. Муж не дрогнул. Подождал, пока маска застынет, аккуратно её снял, положил на стол и ушёл восвояси. Я думала — навсегда. Нет, вернулся. И вот уже 25 лет я отравляю ему жизнь.

Мне повезло со службой безопасности парижского аэропорта. Сначала я сдала багаж, и только потом сообразила, что забыла вытащить подаренную моей землячкой рассыпчатую гату. В абсолютном аффекте от того, что гата раскрошится и испортит любимое платье от Сары Пачини, я вскочила на вихляющую багажную ленту и побежала (под крики сотрудников аэропорта «мадам! мадам!») к её краю, где практически вырвала сумку из рук юноши, готового её принять. Слезла вниз, с ужасом представляя, как меня скрутят и посадят на пятнадцать суток. И обо мне расскажут во французских новостях. Ладно во французских, обо мне расскажут в российских новостях. Ладно в российских, обо мне расскажут в армянских новостях. Ладно в армянских, обо мне напишут в бердской газете «Вестник Тавуша»! Воображение услужливо подсунуло заголовок разгромной статьи: «Старшая дочь Пашоянц Юрика опозорила своего отца и весь Пашоянц род, устроив дебош в международном аэропорту Париж-Орли».
Видно, по-армянски умею читать не только я, но и сотрудники международного аэропорта Париж-Орли. Не иначе как тоже прочитав этот страшный заголовок, они не стали меня задерживать. Они вообще притворились, что меня нет. И я ушла в сторону таможенного контроля, прижимая к груди гату, авторские экземпляры переведённой на французский книги и журнал «Nouvelles d'Arménie».
«Только ты можешь съездить в Париж и привезти оттуда армянское», — хмыкнул мой сын.
Добытчица из меня никудышная, да.

Так вот, о счастье.
Мне повезло с издателем и редактором. Издатель с какой-то радости продолжает меня издавать, редактор — тактично редактировать, оставляя на полях рукописи трогательные записки (Нариночка, в этом абзаце вы три раза употребили глагол «разувериться», и если это не авторская задумка, давайте мы всё-таки подберём синонимы). Авторская задумка! Ха! Это авторский дебилизм.

Мне повезло с читателями. Они самые чудесные, доброжелательные и великодушные. Они готовы прощать мне косноязычие и нерешительность. Они верят в меня и делают этим сильней.
А ещё они дарят подарки. Потому после вчерашней встречи у меня много всего нового: вязаные шерстяные носки, музыкальные диски (исключительно джаз), книги, цветы, раскраски, рукописные письма, магнитики, открытки, оранжевая лиса, сладкие батончики, пшат, чурчхела. И внезапно — плоскогубцы.
Пойду, починю что-нибудь в квартире, а то давно ничего не ломала.

Это был пост благодарности читателям. Спасибо, мои дорогие, что вы у меня есть. Спасибо, что вы такие прекрасные. Спасибо.

13389166_1065689566831042_784267345_o 13340653_1065689563497709_1235366596_o
Парламент Германии признал геноцид армян.
Мы благодарны всем странам, которые с нами.
Австрия, Аргентина, Бельгия, Болгария, Боливия, Бразилия, Ватикан, Венесуэла, Германия, Греция, Италия, Канада, Кипр, Ливан, Литва, Люксембург, Нидерланды, Парагвай, Польша, Россия, Сирия, Словакия, Словения, Уругвай, Франция, Чехия, Чили, Швейцария, Швеция. Спасибо вам!

Отдельная благодарность этническим туркам, которые, невзирая на огромное давление, делают всё, чтобы заставить руководство своей страны признать чудовищные преступления, которые совершила Оттоманская Турция против понтийских греков, болгар, езидов, молокан, ассирийцев, армян.
Низкий вам поклон.

https://russian.rt.com/article/305709-parlament-germanii-prinyal-zakonoproekt-o-genocide-armyan
Дорогие друзья, 3 июня буду на Книжном фестивале «Красная площадь». Место встречи: зона Художественной литературы, шатёр № 15. Время: 20.00 - 20.45.
Если у вас нет других планов на этот прекрасный летний пятничный вечер (что само по себе удивительно), заглядывайте. Поболтаем, книжки подпишем. Вы — мне, я — вам.
Так и скоротаем время до утра)).

https://godliteratury.ru/knizhnyy-festival-krasnaya-ploshhad

Свои люди

На границе было неспокойно: вот уже вторую ночь обстреливали Тавушский марз. Корреспондент газеты «Будни республики» Сербуи Самсонян обзванивала глав деревень, чтобы разузнать обстановку.
Разговор не клеился. Глава Паравакара бросил трубку, рявкнув, что ему не до интервью, потому что он, в отличие от некоторых, делом занят — водопровод в горах налаживает. Глава Мовсеса, перед тем как отключиться, охарактеризовал ситуацию четырьмя взаимоисключающими словами: стабильно напряжённая и относительно неспокойная, чем вверг Сербуи в ступор. Глава Айгепара на её радужное «помните меня?» ответил исчерпывающим «тебя забудешь, разговорила, а потом на всю республику опозорила». И тоже отключился.


— Гвозди из этих людей надо делать! — рассердилась Сербуи. Но деваться было некуда, сроки сдачи статьи поджимали, потому, подкрепившись двумя чашками кофе и плиткой горького шоколада — от нервов и весеннего авитаминоза, она набрала главу деревни Чинари.


Глава Чинари Мигоян откликнулся на звонок молниеносно, словно караулил. «Предупредили!» — догадалась Сербуи.
Мигоян, в отличие от своих предшественников, отвечал охотно, но часто отвлекался. Заметив, что Алуштинанц Григор припарковал своего осла Гвидона аккурат перед дулом артиллерийской установки, он с места в карьер заголосил в телефон (Сербуи от неожиданности чуть не выронила свой).
— Григор! Ты зачем заслонил ишаком солдатам этот, как его, вид из прицела?
— Он не заслоняет, а маскирует! — парировал Алуштинанц Григор.
— В смысле маскирует!
— Слышал про пастуха, что в Карабахе дрон допотопным ружьём положил? Вот и нам с Гвидоном не мешай службу нести! Помогаем как умеем!


— Господин Мигоян? — подала голос Сербуи.
— Подожди! — огрызнулся господин Мигоян, заприметив возле детского сада небольшую группу женщин и углядев в её эпицентре обтянутую синим байковым халатом обширную попу своей жены.
— Сатеник! — набрав полные мехи воздуха, заорал он. — Вы чего там затеяли?
С крыши детского сада снялась стая голубей, и, тревожно покружив в небе, скрылась за виноградником. Синий байковый халат выпрямился во весь свой немалый рост.
— Слушай, у тебя глаза как у краба что ли? На все 360 градусов смотрят? — пошла в наступление Сатеник.
— Ты мне мозги не делай, отвечай прямо! Что вы там затеяли??? — не дрогнул Мигоян.
— Ничего! Дети в садике, а мы тут это. Патрулируем. Мало ли, выстрелы, то-сё.
— Халатом прикроешь от выстрелов?
— Надо будет — прикрою. И вообще, зачем ты меня отвлекаешь? Я же тебя от разговора с этой голоногой девицей не отвлекаю!
— Откуда знаешь, как она выглядит?
— А то я по тебе не вижу! Сияешь, как начищенный речным песком каструл*. Ничего, домой придёшь — поговорим.
И Сатеник нырнула в гущу женского патруля. Патруль, смежив грозные байковые ряды, засеменил вдоль детсадовского забора. Замыкала шествие, ковыляя на артритных кривеньких ногах, столетняя бабушка Майрануш.


— Как ваша супруга обо мне узнала? — заволновалась Сербуи, натягивая короткую юбку на круглые колени.
— Жена главы Паравакара небось настучала, — хмыкнул Мигоян.
— Но про голые ноги-то откуда?
— Можно подумать, в вашем Ереване по-другому одеваются! Так вот, об обстановке... Мамикон! Ай Мамикон! Чтоб глаза твои лопнули и по дороге вниз покатились! Ты чего это задумал, собакин щенок!!!
Сербуи инстинктивно пригнулась — судя по душераздирающему воплю Мигояна, Мамикон собирался сотворить нечто антигуманное. Нечеловеческое и даже апокалиптическое.
— Чего задумал! — раздался в ответ неожиданный подростковый козлетон. — Если к воздушному змею прикрепить телефон и запустить в сторону границы, можно будет их укрепления на камеру снять.
— Не ну я с вами с ума сойду! К какому змею! Какой телефон! Ты соображаешь что говоришь? И вообще, как ты этого змея обратно вернёшь?
— Я приладил к нему мотор радиоуправляемого вертолёта. Можно было, конечно, вертолёт запустить, но он жужжит и подозрительно выглядит.
— А запущенный с нашей стороны воздушный змей, значит, выглядит не очень подозрительно, да?


— Господин Мигоян! — рискнула напомнить о себе Сербуи.
— Что???
— Мне бы об обстановке...
— Напиши — обстановка штатная! — рявкнул Мигоян и отключился.


В комнату заглянул второй корреспондент газеты «Будни республики» Арарат Мешчьян. Вид имел растерянный и даже суматошный. Ещё бы: ему поручили разузнать о ситуации на границе Сюникского марза.
— Ну как? — одними губами спросила Сербуи.
— Зашибись, — выдохнул Арарат. — Что за люди! Что! За! Люди!
Смеялись, чуть лбами не стукались. Ну и поплакали, конечно.
Потому что какие надо люди. Свои.

_________

* каструл — кастрюля

Навеяно статьей Вардуи Симонян "Совершенно секретно" в ԹԵՐԹ.am.

Фотография zonic_x.
28.05.2016.
Армения, Тавуш, деревня Паравакар
Соня

May. 14th, 2016

Небраске определённо повезло с Эвой-Урмией. Дело в том, что она очень громкая девочка: громко просыпается, громко засыпает, громко комментирует жизнь соседей. Потому вся Омаха теперь в курсе, что именно ела Эва на завтрак, кто ей снился, и как метко вчера мистер Ларкинз припарковался в забор дома миссис Мёрфи.
Миссис Мёрфи, женщина темпераментная и голосистая, подняла такой возмущённый вой, что поставила на уши Ховард стрит и немножко даже Авеню Сан-Мари. Эва на удивление ловко её перекричала (к вашему сведению, миссис Мёрфи не в силах перекричать даже пожарная сирена), и в режиме реального времени передала с места событий неоспоримо ценные сведения. И вся Небраска теперь в курсе, что мистер Ларкинз — крейзи донки энд дринкер, а миссис Мёрфи — олд бэг (у мистера Ларкинза британские корни, потому, ругаясь с соседями, он старается не изменять английской ненормативной и прочей лексикие).
Такая вот у штата насыщенная жизнь.

С недавних пор у Эвы стали налаживаться личные отношения. У миссис Мёрфи большая семья: четыре дочери, шесть зятьёв (два бывших, но не убивать же), тринадцать разнокалиберных внуков, старшему двадцать два, младшему — пять. И вся эта братия каждое воскресенье приезжает к миссис Мёрфи — на барбекю. Эва назначила в кавалеры сердца Джорджа. У Джорджа круглые глаза, мелкие кудряшки и ямочки на щеках. Эва ухаживает за ним ненавязчиво: перелезает через забор, делает подсечку, скручивает. В порыве чувств может стукнуть. Или вообще поколотить. Джордж стойко сносит её ухаживания, не жалуется. Иногда, правда, лезет целоваться, но терпит фиаско. В свои четыре года Эва чётко усвоила правила выживания в суровом маскулинном мире: хочешь целоваться — женись. Нет — целуй миссис Мёрфи. Она большая, толстая и смешная. И вообще твоя бабушка.

В отсутствие кавалера Эва утешается рисованием. У Джорджа на её картинках торчащие волосы, шебутные глаза и пальцы сардельками. Туфли у него нарядные, на высоких каблуках. Из-под длинной туники кокетливо выглядывает подол юбки. Себя Эва рисует тяп-ляп: две волосиночки, воронка в животе — видимо, чтобы внутри всё хорошо проветривалось. Дождавшись очередного приезда любимого, она преподносит ему стопку портретов. Джордж шаркает ножкой, благодарит. Мисс Мёрфи наблюдает за ними с умилением. Уверяет, что с бывшим мужем у них были такие же трогательные отношения. Куда подевался этот муж, Каринка боится спрашивать. Спасибо, если живой.

Меж тем Эва упорно продолжает заниматься гимнастикой. Газон перед домом в кротовьих норах — это она учится делать колесо. Разбегается, втыкается головой в землю, торчит немного вверх ногами, потом шумно падает. И так сто двадцать раз. Берёт гимнастику не изяществом и гибкостью, а измором. Очень это по-нашему, по-бердски.
Недавно открыла в себе талант испытателя. Мам, говорит, щёчки у меня мягкие, а лоб крепкий. Если я ударюсь лбом о стену, органы посыпятся, а щёчки нет. Знаешь почему? Потому, что это мышцы! Хочешь докажу?
Еле убедили не доказывать.


Эва Эва3

Saqartvelo оn My Mind

Здесь туманы похожи на те, мои, из далёкого детства: светлоглазые и молчаливые, они спускаются с гор исполинскими великанами. Здесь небо ниже, чем кажется: встал на цыпочки — и провёл по нему рукой. От края до края.
Здесь каждый камень, каждый проулок, каждый осколок глиняного караса рассказывает о том, что было и чего не вернуть. Здесь реки говорят на том языке, который мне — сомехи — не нужно переводить, я его чувствую и знаю. «Если не прищуриваться, кажется — что твоя», — уверял мой шестилетний сын, оправдывая друга, унесшего домой садиковскую игрушку.
Ровно так у меня с Грузией. Если не прищуриваться, кажется — моя.

Здесь дворы такие, как в городке моего детства: кривобокие, со скособоченным частоколом, с бликующими на солнце стёклами шушабандов, с сиреневой тенью, тянущейся от каменной стены дома к тутовнику, с неизменными розами, которые не срезают, даже когда собирают лепестки на варенье. С пахнущими влажным утром белыми и лиловыми лалазарами. С виноградной лозой, увивающей деревянную веранду дома. Здесь всё невероятно, невозможно родное. Потому, услышав выражение, тождественное армянскому «цавд танем» — «возьму твою боль», я не удивляюсь, а с облегчением выдыхаю — всё верно, всё так и должно быть. Шени чири ме. Твоя беда — мне.

Здесь такие старики, что в каждом я видишь отражение своих. У бабушек головы покрыты платками, поверх длинного платья повязан фартук с большими карманами, и я даже не сомневаюсь, что именно в этих карманах: нектар и амброзия моего детства — сухофрукты и орехи.
У дедушек лица праотцов, хочешь — пиши иконы, а нет — сиди рядом и задавай вопросы. О великомученице Нино, о кахетинской царице Кетеван, о Давиде Строителе, собравшем разрозненные грузинские княжества в единое царство и воздвигшем город, который и сейчас, спустя столетия, берёт за душу. Омытый дождём город, осенённый скудным звоном церковных колоколов и молчаливым присутствием минаретов. Город моей нани Тамар. Город её первой любви. Город её невосполнимого горя. Тбилиси.

Здесь так много моего, что увидев сбегающую по каменным ступенькам девочку, невольно вздрагиваю — я? Не я?
Нея.
Страна воздушных балконов и узких улочек, удивительных песен и сурового молчания гор, страна сотен рек, разрушенных и вновь восстановленных храмов. Страна печали и смеха. Страна любви.
Saqartvelo.
Моя, моя.


1

Apr. 20th, 2016

На макушке Хали-кара столько воздуха, что его можно раздвигать руками. Столько неба, что не объять. Столько ветра, что ты сам — часть его дыхания. Столько истины, что заповеди кажутся бессмысленным набором слов.
На макушке Хали-кара время тянется не так, как в долине. Здесь каждый день похож на другой, каждая ночь — повторение предыдущей. И последующей. Здесь всё просто и не требует разъяснений: роса пахнет водой, солнце освещает мир, тень отдаёт сыростью, полуденный стрёкот цикад навевает сон — недолгий, но каменно-беспробудный. Очнулся — и не разберёшь, сколько проспал: час или век.

— Асатур, ай Асатур! — зовёт старенькая бабушка Саломэ.
У Асатура вишнёвые глаза, торчащие круглые ушки, кудрявая макушка. За пазухой — горсть алычи, в кармане — головастики. На чердаке у него тайник: несколько ржавых гаек, ключ, который не подходит ни к одному замку, складной нож, моток лески, самодельная блесна, немного карбида — на все случаи жизни. Ну и стащенная у старшей сестры резинка для волос — надо будет ещё придумать, на что её пустить.

— Асатур, ай Асатур! — надрывается старенькая бабушка Саломэ. — Ты куда подевался?
Асатур прячется в сарае. Бабушка высматривает его, приложив ладонь козырьком ко лбу. Сарай тщательно обходит взглядом. Она немного похожа на пирата: концы косынки стянуты узлом на затылке, подол длинного платья колышет ветер, край фартука заправлен за пояс. Собралась за женгялом — разнотравьем. На ужин будет женгялов хац — лепёшки с зеленью.

Не дозвавшись, она уходит. Асатур выбирается из своего укрытия, подкрадывается к частоколу, поднявшись на цыпочки, наблюдает, как бабушка ковыляет по пыльной деревенской дороге. Раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь-девять... С силой толкнув калитку, он кричит: татииии, татиии, подожди меня!
Бабушка оборачивается, улыбается, терпеливо ждёт, когда внук подбежит к ней. Заключает его в объятия.
— До скольких сегодня досчитал?
— До девяти.
Она цокает восхищённо языком.
— Смотри, как долго продержался.
— Ага.

Теперь они идут вместе, Асатур пинает камушки, бабушка крепится-крепится, и всё же делает замечание — ботинки испортишь! Асатур спохватывается, но потом снова берётся за старое.
Сегодня он сосчитал до девяти. Завтра досчитает до пятнадцати, до тридцати, до сорока. Бабушка уверяет, что это делает его сильнее. Асатур не понимает, как можно становиться сильнее, глядя вслед своей удаляющейся бабушке. Не понимает, но и не спорит. Значит — так правильно. Единственное, чего он боится, что однажды, увлёкшись счётом, забудет о ней. И бабушка уйдёт безвозвратно. Он ещё не знает, что так и будет.

На макушке Хали-кара нет места боли. Всё твоё — в тебе, всё твоё — с тобой. Каменные пороги, заросший травой купол часовни, утренние туманы — низвергающиеся с вершин холмов, словно молочные реки — вперёд, вперёд, туда, где можно, подойдя вплотную, заглянуть в окна жилищ.
Портрет бабушки в почерневшей деревянной рамке, дом детства, могилы предков на старом кладбище, рыжая деревенская дорога, берущая начало в твоём сердце. На ней следы тех, кто ушёл. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Раз, два, три, четыре, пять... Не отъять, не отдать. Все твои — в тебе, все твои — навсегда с тобой.
Сегодня в Армении отпевали и хоронили наших солдат. Хоронили вчера. Хоронить будут завтра.
Мы скорбим о каждом из вас. Мы просим прощения за то, что не уберегли.
Мы не скрываем ваши лица, мы называем вас поимённо.
Мы благодарны вам за то, что имели счастье жить с вами в одно время. Дышать одним воздухом. Говорить на одном языке. Любить тот клочок земли, за каждую пядь которой пролито столько крови, что её можно собрать в океан.
Теперь этой крови стало ещё больше.

1. Абаджян Роберт, 1996
2. Абгарян Тигран, 1996
3. Абраамян Арам, 1996
4. Абраамян Арутюн, 1985
5. Абраамян Роберт, 1993
6. Аветисян Гарник, 1996
7. Аветисян Григор, 1997
8. Агаджанян Миша, 1996
9. Аджиян Норайр, 1976
10. Айрапетян Давид, 1997
11. Акопян Рафик, 1996
12. Алексанян Баграт, 1995
13. Алексанян Эдуард, 1955
14. Алиханян Владимир, 1996
15. Андреасян Арман, 1996
16. Аракелян Алексан, 1982
17. Арамян Сурен, 1997
18. Арутюнян Григор, 1997
19. Асатрян Агаси, 1996
20. Асрян Седрак, 1972
21. Балаян Азнаур, 1987
22. Бегларян Армен, 1973
23. Беракчян Тигран, 1997
24. Варданян Геворг, 1996
25. Галстян Рач, 1991
26. Галстян Саша, 1996
27. Гаспарян Армен, 1974
28. Гаспарян Давид, 1979
29. Гаспарян Норик, 1996
30. Геворгян Андраник, 1986
31. Григорян Айк, 1993
32. Григорян Максим, 1986
33. Григорян Оник, 1978
34. Давтян Карен, 1981
35. Дангян Сергей, 1958
36. Егоян Беньямин, 1992
37. Ерзнкян Мгер, 1995
38. Есаян Жора, 1996
39. Закарян Ваге, 1995
40. Зограбян Андраник, 1996
41. Искандарян Рубен, 1993
42. Карибян Грант, 1947
43. Кахраманян Генрик, 1996
44. Киракосян Гор, 1996
45. Киракосян Овсеп, 1988
46. Маилян Овсеп, 1978
47. Маргарян Никогос, 1963
48. Мгдесян Геворг, 1996
49. Мелкумян Сурен, 1979
50. Микаелян Арамаис, 1996
51. Мирзоян Майис, 1956
52. Мкртчян Гегам, 1986
53. Мкртчян Нарек, 1996
54. Мкртчян Сасун, 1989
55. Мовсесян Рудик, 1976
56. Мурадян Рач, 1983
57. Наринян Владик, 1996
58. Нерсисян Карен, 1997
59. Никалян Егише, 1961
60. Озманян Борис, 1996
61. Погосян Роман, 1979
62. Парсаданян Гагик, 1960
63. Саакян Адам, 1996
64. Саакян Гариб, 1987
65. Саакян Саргис, 1995
66. Саргсян Норик, 1996
67. Саргсян Вреж, 1989
68. Симонян Азат, 1996
69. Симонян Нвер, 1990
70. Слоян Кярам, 1996
71. Степанян Меружан, 1993
72. Тадевосян Вардан, 1990
73. Торосян Айк, 1985
74. Урфанян Арменак, 1990
75. Фарамазян Юрий, 1996
76. Халафян Саргис, 1967
77. Чартанян Сурен, 1955
78. Шахбазян Ашот, 1993
79. Юзихович Виктор, 1997

Tags:

Затик

Завтра в Берде Затик. Куры, небось, в три смены несутся, чтобы успеть. Солнце, боевито подбоченившись, сделало строгое предупреждение облакам: «Чтобы завтра вашего изутоза тут не было!» Облака, конечно же, повыделывались, но всё-таки сдались и вереницей ушли за горизонт — на Пасху в этих краях всегда солнечная погода, и не им нарушать эту славную традицию.

Берд по-домашнему уютен и дремотно-тих. Основные приготовления к празднику уже сделаны, осталась всякая необременительная стряпня: отварить, подогреть, нарезать, подать. Еда предполагается обильной, но достаточно простой. Зелени на столе должно быть много, как и других сезонных овощей: сочного редиса, хрустких огурчиков, помидоров — первых, привозных, у нас они к концу марта не поспевают. Непременно сырное изобилие: овечья брынза, прошлогодний хорац панир — жирный, с насыщенным ароматом сушёных трав, и чанах — молодой, малосольный, быстропортящийся (потому тот чанах, что не съели сегодня, завтра пустят на сырный пирог).

Рис для сладкого плова отварен, сухофрукты промыты. Осталось обжарить то и другое в сливочном масле и перемешать. Лаваш разрезан на правильные квадраты — каждый «в три ладони», хлеб испечён, в печи доходит гата — рассыпчатая, сытная. Некоторые хозяйки готовят вместо неё нарядную, многослойную пахлаву. Другие вообще ограничиваются простыми лепёшками сали, ведь выпечка на пасхальном столе — не главное.

Главное — белая яснотка, которой украшают блюдо с крашеными яйцами — по преданию именно в листья этой крапивы запеленали младенца Христа. Главное — красное вино. И главное — рыба. Её отварят с тархуном и подадут холодной, украсив зёрнышками граната и лимонными дольками.
Рыба — символ Спасителя, его зашифрованное имя, знак, который чертили первохристиане на калитках своих домов — чтобы опознать друг друга. Её носили амулетами на шее и запястьях. И непременно подавали к пасхальному столу. Армяне до сих пор живут по законам первых христиан, и это, наверное, правильно — меньше напускного блеска и ненужных слов. Это, наверное, и помогло нам выжить.

Завтра в Берде Затик, детвора будет лупить яйца и щедро делиться конфетами, женщины — накрывать столы, мужчины — разливать вино. Завтра будет день, который позволит вернуть миру столько добра, сколько у каждого в душе.
С праздником всех, кто его ждал и дождался.

А фотография пусть будет эта. На мой взгляд, самая правильная служба.

12240928_1001297159935044_4397185156553833226_o

БФ «Созидание» организовало назавтра благотворительный мастер-класс. Присоединяйтесь, пожалуйста, у нас осталось три места:
https://www.facebook.com/photo.php?fbid=943001389131864&set=a.141390532626291.27705.100002660355329&type=3&theater

Пропариж

Проснуться в самую рань, распахнуть окно, улыбнуться рассвету, спуститься позавтракать, обнаружить, что у метрдотеля взгляд твоего отца и его улыбка, в этом городе живут удивительно красивые люди, но некоторые отличаются той до боли знакомой красотой, от которой перехватывает дыхание, бонжур мадам, бонжур месье, коман сава, бьен, мерси, соорудить себе наспех бутерброд, выпить кофе с молоком, время терпит, можно прогуляться

пройтись до Триумфальной арки, полюбоваться развевающимся флагом, а дальше вниз, вниз, на льющийся откуда-то из-под небес настойчивый колокольный звон — густой, требовательный, непререкаемый, углядеть высокий, знакомый купол колокольни — неужели апостольский?— ан нет, церковь Сан-Пьер-де-Шайо, смурые профили святых, неожиданно византийские фрески и колонны, темноликие монахи; застать праздничные шествия: французское — под нестройное песнопение, ирландское — под волынку, паства с робкими, едва проклюнувшимися ветвями вербы — Вербное у католиков, значит и у твоих Цахказард, день освящения ивовых и вербных ветвей

улыбаться людям, собирать охапки их улыбок, выйти к Сене, кивнуть золотистому куполу русского храма, помахать Эйфелевой башне, вернуться другой дорогой, заглянуть в патиссери, выпить горячего чая, доехать до редакции журнала «Nouvelles d'Arménie», где с тобой долго и обстоятельно будет беседовать Элизабет-помнящая-родства — о городе детства, о Москве, о твоих родных, потом о своих родных — о том, как grand hayrik просил говорить с ним только на армянском, потому что хотя бы так вы его не забудете, и вы не забыли

поехать на встречу с читателями, их будет много — и ты растеряешься, потому что не верила, что кто-либо придёт, а они пришли, и слушают тебя, напротив стоит Цыпкин — неожиданно серьёзный, настоящий, и ты вдруг понимаешь, что ему предстоит пройти тот же путь, что и тебе — от смеха к горечи, только он этого пока не знает, а ты уже знаешь, а потом ты подписываешь книги, и люди благодарят и дарят подарки, и тебе неудобно, потому что это лишнее, ну правда лишнее, но люди улыбаются — это вам, это вам

ночью, внезапно проголодавшись, вы заглядываете в пиццерию, и умница Аствацатуров рассказывает истории — одну прекраснее другой, и вы слушаете, затаив дыхание, что, впрочем, не мешает вам есть пиццу и запивать её вином, у издательницы Маши зелёные кошачьи глаза, у редактора Анны они медовые, а у Надеж с лёгкой лукавинкой, потом вы едете по ночному городу, который немного похож на Петербург, и совсем не похож на город твоего детства, когда-нибудь перестанешь искать его черты в чертах других городов? — безнадёжно коришь ты себя

добравшись до гостиницы, бережно разворачиваешь подарки, и вдруг из нарядной салфетки выкатывается солнечный круг гаты и озаряет всё вокруг, а ты стоишь над ним, ослеплённая и оглушённая, и хватаешь ртом воздух, а потом, отдышавшись, отламываешь кусочек и ешь — давясь и размазывая по щекам слёзы — после пиццы, после вина, после многоголосья книжного салона, холодной Сены и прокуренного голоса Элизабет, рассказывающей о grand hayrik, после колокольного звона Сан-Пьер-де-Шайо и освященных ветвей вербы: И когда вошёл Он в Иерусалим, весь город пришёл в движение и говорил: кто Сей?— Народ же говорил: Сей есть Иисус, Пророк из Назарета Галилейского, и вошел Иисус в храм Божий и выгнал всех продающих и покупающих (...), и приступили к Нему в храме слепые и хромые, и Он исцелил их

и я хочу поблагодарить всех, кто вёл и оберегал меня эти дни, спасибо, что были рядом, грели и исцеляли, спасибо, что подарили мне тот Париж, о котором я не смела даже мечтать.

Profile

greenarine
Дневник Наринэ

Latest Month

August 2016
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com