?

Log in

Верхний пост

Большая просьба не обращаться с предложениями разместить рекламу.
В моём ЖЖ рекламы нет!!!
Спасибо.

Под катом информация для тех, кто отписывался в личку с просьбой сообщить о наличии моих книг в книжных магазинах.
Read more...Collapse )

Tags:

Вспоминает папа

В послевоенные годы было невыносимо голодно, казалось – даже голодней, чем в войну. Чёрные кирпичики хлеба – в народе его почему-то называли «клуч» – привозили в сопровождении конной милиции, на повозке. В смахивающем на гроб тяжёлом деревянном ящике. Очереди за хлебом стояли дикие, редко когда обходилось без драк.
На обед всегда было одно и то же – суп «путрук». В кипящей воде растворяли немного муки, добавляли две-три головки мелкого лука и пол-ложки букового масла. На ужин заваривали чай из разнотравья. Read more...Collapse )
Вышел сборник рассказов. Счастливых и радостных. О чудесах, которые случаются в Новый год и Рождество.
Сборник воистину волшебный и рождественский, ведь десять процентов издательской выручки будут перечислены благотворительному Фонду "Созидание". У каждого покупателя таким образом появится возможность помочь подопечным нашего фонда.
Я хочу поблагодарить всех авторов, которые специально для сборника писали рассказы. Спасибо издательству АСТ и его чудесным сотрудникам.
Моя огромная благодарность родному главреду editorskoe и бессменному редактору melicenta77.
Спасибо каждому, кто приобретёт книгу.
Чтение помогает нам оставаться людьми. А возможность помочь спасает от одиночества.
Помогать легко. Помогать прекрасно.
Давайте держаться друг друга. Давайте читать.

Сборник уже можно приобрести в "Лабиринте": http://www.labirint.ru/books/553335/
Скоро она появится во всех книжных магазинах.


5886_super
Я мало знаю Ереван. В моей памяти он остался таким, каким был в девяностые, в годы моего неприкаянного студенчества — холодный, голодный, больной и больный. Каждый раз, возвращаясь в Армению, я по возможности быстро уезжала в Берд, и не только потому, что там живут родители, а потому, что несмотря на войну, там осталось моё счастливое детство, знакомые вкусы-ароматы-цвета, всё то, чем я жила эти годы. Всё то, что помогало мне работать.

Мне всегда казалось, что Ереван относится ко мне несколько свысока. Впрочем, так и было. Когда папа купил квартиру на Адонца, наши новоиспечённые соседки, белая столичная кость, моментально нас возненавидели, демонстративно не отвечали на приветствие, а однажды, когда я возмутилась, обозвали махровой провинцией. Тогда я жутко расстроилась, а сейчас смеюсь. Знали бы большие города, сколько среди понаехавшей братии людей, которыми они потом будут искренне гордиться. Я, наверное, и не задерживалась надолго в Ереване потому, что всегда ощущала свою неуместность: в душе я всё равно оставалась провинциальной девочкой. В душе я всегда буду такой.

Но этой осенью Ереван меня принял. Он, словно утомлённый к вечеру торговец, разворачивал передо мной весь товар, который, в надежде продать дороже, прятал в рукаве: ладно, так и быть, ты долго ждала, бери за полцены, бери даром, бери навсегда. Это было невероятное наслаждение — общаться с теми, кто понимает тебя с полслова, кто, бросив дела, приезжает из других стран и городов, чтобы побывать на встрече с тобой. Это было удивительное ощущение — слушать город под жестяную капель дождя, дышать его воздухом, быть его частичкой. Ереван сводил меня именно с теми людьми, которых мне давно не хватало, раскрывался той стороной, которую я не знала, проводил по тем улочкам, которых я не чаяла увидеть.
Ереван щедро грел и любил.
Спасибо всем и каждому, кто сделал теперь уже мой город таким прекрасным и незабываемым. Спасибо.

Фотография Vahan Stepanyan

Я
Вроде сентябрь, пока половина, в долине лето — утомлённое, треснувшее по боку, перебродившее — и всё же лето, а в горах уже пахнет зимой, она так близко, словно и не уходила вовсе, словно пряталась на дне ущелий, в стенах вечномёрзлых пещер, в загривках быстрокрылых ветров. Нигде более так остро не ощущаешь свою вечность и свою же скоротечность, как в горах. Даже посреди самого жаркого полудня, когда воздух нем и бездвижен, а разомлевшее солнце душно висит над перевалом, вознамерившись остаться там «на навсегда», зима найдёт возможность дать о себе знать — морозно-влажным сколом на треснувшем валуне, замертво упавшей птицей, горстью прошлогоднего снега, которую тебе, шестилетней, протянет бабушка, посчитав, что ты уже достаточно взрослая, чтобы это знать. Она разломит пополам этот перепачканный землёй, заскорузлый от подталин ком снега, и ты увидишь, что он целиком, насквозь кишит медленными белёсыми червями. Всюду жизнь и смерть, скажет бабушка, и в её словах будет столько правды и смысла, что тебе, шестилетнему неразумному зверёнышу, расхочется что-либо уточнять. Ты развернёшься и помчишься вниз по склону, не наискосок, чтобы поберечь ноги, а напрямик, хватая ртом ледяной воздух, перепрыгивая через колючие кусты седого чертополоха и выступающие низеньким частоколом ржавые стебли аслара — выдернул трубочку, надул до упора, резко намотал на кулак — она взрывается с глухим протяжным хлопком. Именно в тот день ты поймёшь, как это сложно — жить с безусловной, непреложной истиной. Потому инстинктивно сделаешь то, что обычно и делают люди, столкнувшиеся с ней: притворишься, что её не существует. Сбежишь.

У каждого человека свой рай, откуда однажды, не справившись с бременем истины, он сбегает. Мой рай там, где на приветствие отвечают «твоё "здравствуй" принадлежит Богу», где, поторапливая, напоминают «у дня не осталось времени для вздоха», где, встретившись с тобой на улице, с трудом заговаривают на литературном армянском, но сразу же, махнув рукой, переходят на родной диалект: «во всём мире хорошие слова произносят с одинаковым выражением лица, не поймёшь — так догадаешься». Узнав, что ты местная, тут же деловито принимаются выяснять, «чья ты будешь» (Пашоянц? вааа, как не знаю! ты Юрика дочка или Лёвика?)
Мой рай там, где холмы, по-старчески покряхтывая, бьют каждое утро челобитную восходу, вымаливая ещё один мирный день. Где в ночи так густо поют сверчки, что кажется — их слышно за перевалом. Где в погребах, кутаясь в бабушкину шаль, дремлет время. Где в водной ряби дождевых бочек отражается привычный с детства ковш Большой Медведицы: посмотреть так — он цепляет своим хвостом печную трубу соседского дома, а вот так — наматывает на палец невесомый облачный пух. Где до сих пор в обиходе старинное слово «пйнджряпсюк», подразумевающее ласковую морось, под которую растёт молодая крапива.

Мой рай там, где горы. Я возвращаюсь к ним всякий раз, когда тяжело и невмоготу. Стою на самой вершине — объятая ветром, оглушённая безыскусной библейской красотой родных мест. Вокруг такая тишина, что слышен шум крыльев пролетающей надо мной птицы — она кружит в небе долго, истово, словно ждёт знака, чтобы спуститься вниз. Я наблюдаю за ней и думаю о том, что в тот день, когда бабушка показала мне червивый снег, она была старше теперешней меня всего на семь лет. Она была почти моей ровесницей, и так много уже знала о жизни и смерти. «А ты — что? — спрашиваю я у себя.— А ты — кто?» Не найдя ответа, принимаюсь оправдываться: я мать, я дочь, я сестра, жена, подруга. Я пишу книги. Я стараюсь не сосволочиться, не спиться. Стараюсь не осуждать. По возможности я помогаю. Отказав в помощи — переживаю. Иногда я бываю такой невыносимой, что хочется себя запретить. Ищу свою истину и не могу найти. Боже, говорю я, Боже, почему ты молчишь. Подай знак, подскажи, объясни. Небо слушает молча, не перебивает. Выслушав мою исповедь, отпускает. Дождавшись, когда уйду, опускается на колени, осторожно трогает мои следы: прикасается к ним кончиками пальцев, согревает своим дыханием. Боже, говорит небо, Боже, как ты вообще их выносишь — безголовых этих дураков. Они так часто обвиняют тебя в том, что молчишь. Но если ты вдруг заговоришь — они разбегутся стремглав, опрометью, изо всех сил. Знали бы они, какая это мука — быть хранителем безусловной истины. Знали бы они.

сарер

Tags:

Дорогие ереванцы, 22 сентября в Доме-музее Ара Саргсяна и Акопа Коджояна издательство "+3" презентует "Великана, который мечтал играть на скрипке".
Книгу представляем мы с Левоном Абрамяном. Пока я буду развлекать взрослых разговорами, Левон проведёт мастер-класс по лепке пластилином с вашими детьми.
Приходите пообщаться. Я буду очень рада. Правда, литературного армянского от меня не ждите, будет настоящий бердский барбар.
Ու յեդով էլ ասեք վեչ, թե զգուշըցրել չեմ!

Ссылка на мероприятие: https://www.facebook.com/events/1074187522617195/

Sep. 8th, 2016

Друзья, буду на ММКВЯ в субботу, 10-го сентября. В 16.00 — на стенде АСТ, а в 17.30 — "Читай-города". Если есть время и желание — заглядывайте на огонёк. Отвечу на все вопросы, подпишу книжки. Станцую, спою. В общем, опозорюсь так, как умею только я!

http://mibf.info/
Наша Эва с недавних пор фея. Без крыльев из дома не выходит. Крылья розовые, прозрачные, надеваются на плечи, как рюкзачок. Эва периодически их воинственно поправляет, помогая себе всем телом. Выражение лица при этом такое, что птицы падают замертво на лету.
Крылатая Эва — новая достопримечательность Омахи. Где она только не застревала! Откуда только её не выковыривали!
— Ну-с, и как мы сегодня отличились? — любопытствует мистер Ларкинз, наблюдая, в каком виде она возвращается домой (жёваные крылья, нахлобученная задом наперёд помятая корона, сломанная волшебная палочка, рваный подол платья).
— Там отличились! — туманно намекает Эва (хвастать своими подвигами она не любит).
— Где это там? — не унимается мистер Ларкинз.
— На пруде. С утками говорила и застряла в решётке!
И, посчитав тему исчерпанной, она уходит третировать кавалера сердца Джорджа.
— В смысле с утками говорила и застряла в решётке? — запотевает очками мистер Ларкинз.
Каринка вздыхает.
— Утки ладно, они успели привыкнуть к её басовитому голосу и не разлетаются кто куда. Она за мальчиком погналась, чтобы отобрать у него мяч. Тот, спасая имущество, перелез через ограду, а она не смогла. Решила протаранить. Ну и застряла между прутьями. Еле выковыряли, хм.
У мистера Ларкинза делается такое лицо, словно он встретился с неведомой доселе формой непредсказуемой и опасной жизни.
— Чем она решила протаранить ограду? — осторожно спрашивает он.
Каринка смотрит на него с жалостью. Вот ведь незамутнённый человек!
— Чем-чем! Собой.
И, тоже посчитав тему разговора исчерпанной, убегает спасать кавалера сердца Джорджа, которого переполненная любовью Эва вполне конкретно душит на свежеподстриженном газоне мисс Мёрфи.

У каждой феи есть крёстная. Эвина крёстная, как и полагается уважающей себя фее с армянскими корнями, живёт в Глендейле.
Эва периодически звонит ей, чтобы поговорить за жизнь.
— Ты мне настоящие крылья подаришь? — идёт напролом она.
— Зачем тебе настоящие крылья? Упадёшь ещё, поранишься! — волнуется крёстная.
— Кхм! — подаёт голос Каринка.
— Подарю, конечно! — спохватывается крёстная.
— А сама-то ты хоть летать умеешь? — волнуется Эва.
— Деточка, я вешу восемьдесят кило. Какие полёты?
— Кхм-кхм!
— Летаю, ага. Но только в шлеме и наколенниках!
Эва кладёт трубку.
— Мама, моя крёстная точно фея?
— Самая что ни на есть! Просто память у неё дырявая, никак не может этого запомнить!
(Роль крёстной феи исполняет моя бывшая однокурсница).

Вот уже три недели, как Эва ходит в садик. Потому утра Каринки наступают за час до звона будильника. Ровно в 7.00 (иногда и того раньше) её будит громкое дыхание дочери. При полном параде: крылья, корона и волшебная палочка, с красной пожарной машиной подмышкой, она стоит над матерью и сверлит ей переносицу укоризненным взглядом. Каринка сдаётся, когда от сопения дочери начинает опасно раскачиваться люстра на потолке. Со вздохом приоткрывает глаз.
— Юбзяк наположен! — рапортует на ломаном русском Эва, кивая на набитый доверху всякой грохочущей дребеденью свой рюкзак. — Вставай, горе, пора в садик!
— Рано ещё! — сопротивляется Каринка.
— Сказано вставай! И не забудь зубы почистить!
Через пятнадцать минут мать и дочь выходят из дому.
— Мама, а вот мисс Пердунья говорит, что я не на фею похожа, а на плюшку! — басит на всю Ховард-Стрит Эва, подпрыгивая так, чтобы крылья встали на место.
— Не Пердунья, а Петрунья! — поправляет Каринка, радуясь тому, что мисс Петрунья не знает русского.
— Ну ты ей скажи, что я всё-таки фея, — зудит Эва.
— Хорошо.
У Мисс Петруньи оливковая кожа и бурные золотистые кудряшки. Второй такой красавицы в Омахе нет.
— Доброе утро, я вам фею привела, — делает ей глазами Каринка.
— Хэллоу, Плюшка! — здоровается мисс Петрунья.
— У мисс Пердуньи тоже память дырявая, — удручённо констатирует Эва.
Трудно, очень трудно выживать маленьким феям в мире больших, дырявых на всю голову людей!

*

Друзья, Каринка открыла на etsy свою страничку. Показываю с огромной радостью и гордостью. Вдруг вам нужно подарить оригинальное, а вы не знаете, что придумать: https://www.etsy.com/shop/Abgaryan

13938072_1353641627997966_5274858795561809812_o Эва4
Дорогі мої! Щаслива повідомити, що «Манюня» вийшла українською мовою. Видавець запевняє, що переклад кращий за оригінал. Це мене дуже тішить.
Такі ось радісні новини.

Дорогие мои! Счастлива сообщить, что «Манюня» вышла на украинском. Издатель уверяет, что перевод получился лучше оригинала. Чему я очень рада.
Такие вот счастливые новости.
Спасибо большое издательству «Махаон-Україна». И моему родному главреду Александру Прокоповичу -- за поддержку.

14115022_1199566113438683_3721747784024278232_o

Aug. 26th, 2016

Квартирная хозяйка тётя Поля рассказывала о своём муже: «Пил, как проклятый. Нажрётся, упадёт на пороге, я его волоком до кровати тащу. Клеёнку постелю, а толку ноль — всё равно обоссыт матрас и дрыхнет до утра. Ненавидела его лютой ненавистью. Но терпела. Когда заболел — ухаживала за ним до последнего. Перед смертью попросил положить в гроб бутылку водки. Я обещала. Однажды приснился: красивый, молодой, ясноглазый. Поля, говорит, ты не думай, всё у меня хорошо. Вот только бутылка на грудь давит, дышать не даёт».

Я тётю Полю часто вспоминаю. Она помогала мне пережить приступы паники, которые я заработала в войну. Накрыли они меня уже в Москве, спустя год после отъезда из Армении. Однажды я уронила на пол тяжёлый мельхиоровый поднос — звук от удара получился не очень громким, но отдалённо напоминающим звук взрыва. И в ту же секунду мне отключили воздух. Помню, как рухнула на пол, как больно ударилась локтем. Как лежала на спине — беспомощная, умирающая, как в окно влетела стая призрачных птиц, они подхватили лапками нити, что тянулись из моего сердца, и взмыли ввысь.
Умирать не страшно, не больно и не унизительно. Унизительно и страшно понимать, что это навсегда.

В тот день меня спасла тётя Поля. Ну как спасла — я очнулась оттого, что она гладила меня по лицу и шептала молитву: и молим Тя и стеняще вопием Ти: спаси нас, спаси, помози нам, помози.
Она помогла мне подняться, напоила сладким чаем, уложила в постель. Сидела рядом, пока я усну. А я ворочалась с боку на бок, вздыхала. Неожиданно для себя стала рассказывать о войне. Она слушала молча, вопросов не задавала.
А я всё рассказывала, не могла остановиться. Я почти год жила в далёком мирном городе. Где горячая еда и свет, где можно было мыться, не беспокоясь, что сейчас начнётся обстрел и воды не станет — совсем. Почти целый год я возводила по кирпичику себе новую жизнь. И в одночасье всё рухнуло. Война, оказывается, никуда не делась, она следовала за мной по пятам. Я ведь не боялась её, я честно старалась её не замечать. Когда в нашу пятиэтажку угодила бомба, я готовила зелёную фасоль. Высунулась в окно, убедилась, что разрушения небольшие — и вернулась к стряпне. Снаряды кругом падают, а я чеснок с солью взбиваю, потому что зелёную фасоль нужно есть, щедро поливая схтор-мацуном. Уезжала я от войны не потому, что испугалась, а потому, что устала. Но она настигла меня в Москве. И настигнет всюду, куда я уеду. Потому что она теперь — часть меня. Война — это я.

Тётя Поля выслушала меня, вздохнула. И рассказала о своём муже. Как он её мучил. Как безбожно пил. Как попросил положить в гроб бутылку водки. Как потом снился. И как она жалеет всю жизнь, что исполнила его последнее желание. «Дочка, у каждого своё испытание. У меня оно одно, у тебя — другое. Самое главное — не держать страх в себе. Ведь словами можно его заговаривать. Так что рассказывай о нём как можно чаще. И вообще, запомни для себя: не молчание золото, а слово. Потому что оно лечит».

Тёти Поли давно нет, а я всё заговариваю страх. Сначала заговаривала своему отражению в зеркале, потом — близким, когда они нашли в себе силы вспоминать о войне. Потом я принялась рассказывать о страхе в книгах. А потом придумала совсем невыносимую муку — решила написать рассказы о войне. О людях-калеках, таких, как я. Знали бы вы, до чего нас много.
Писать о войне тяжело и беспросветно, и когда становится совсем невмоготу — я звоню подругам.
— Давно мы, девочки, не встречались, — заявляю я.
— Давно, — соглашаются девочки. — Три дня назад — это ведь давно?
— Практически целая жизнь, — нагнетаю я.
— Пора куда-нибудь сходить, — сдаётся Маринка.
— Говно вопрос, — поддакивает Вика.
И девочки откладывают свои дела. И водят меня по Москве. Выискивают чудом уцелевшие старые дома — с заброшенными дворами, с хлопающими ставнями, с деревянными скрипучими порогами. Терпеливо ждут, пока я греюсь. Они знают — я умею греться только там, где застыло время.
Я намеренно тяну это старое, пахнущее портфелем за рупь двадцать пять время, мне хочется остаться там навсегда.
— Ужасный, да? — спрашиваю, тыча пальцем в аляповатый, чёрный от копоти гипсовый фонтан.
— Бесполезный и нелепый, как ты, — соглашается Вика.
И я не могу удержать смех.
Тётя Поля была права, слово действительно лечит. Порой совсем не важно, что оно означает. Главное, что обращено оно именно к тебе.
Стараюсь не вступать в так называемые срачи, но в этот раз не удержусь, потому что дело касается перевода книги, которую я очень ждала.

Не раз и не два в постах друзей я натыкалась на достаточно оскорбительные высказывания в адрес людей, подписавших петицию против перевода Марии Спивак. Потому в первую очередь хочу заступиться за читателя. Дорогие критики, писатели и издатели, вы существуете благодаря читателю. Потому будьте добры относиться к нему с уважением. Называть шестьдесят тысяч людей массовыми подписантами безграмотных петиций не то что неправильно, а как-то даже неблагородно, что ли. Вы же не лапутяне какие-нибудь, а обычные человеки.

Петицию не подписывала, но я именно тот читатель, которому перевод Марии Спивак не нравится совсем. При всём уважении к Марии, махаоновский вариант Гарри Поттера мне, автору, имеющему дело со словом, кажется агрессивным, фамильярным и непрофессиональным. Росменовский, что греха таить, тоже плохой, но он хотя бы не заслоняет собой автора. В махаоновском же варианте Спивак так много, что текст кажется скорее пересказом произведения Роулинг, чем переводом.

Я попыталась поставить себя на место писателя, имена героев произведения которого, как мягко выразилась Катя Метелица, творчески переосмыслил переводчик. Представила, что в моей книге «С неба упали три яблока» деревня будет называться не Мараном, а Погребом, Севоянц Анатолию будут звать Анатолией Черновой, Кудаманц Василия — Василием Вернуобязательно, Шалваренц Ованеса — Ованесом Брюковым, да что там Ованесом — Иваном Брюковым, а Шлапканц Ясаман — Жасмин Шляпниковой. Ну а Ейбоганц Валинку, чтобы уважить армянского читателя, отныне будут звать Валинкой Вайасивацджан. И теперь, открыв мою, в общем-то, армянскую книжку, читатель наткнётся на такое: «В пятницу, сразу после заката, когда солнце, перевалившись через зенит, чинно покатилось к западному краю долины, Анатолия Чернова легла помирать». Я, как автор «Яблок», со всей ответственностью заявлю: если бы издатель попытался сотворить такое с рукописью, книжки бы просто не случилось. Никогда. По моему глубокому убеждению, имена героев и топонимы должны звучать так, какими их придумал автор. И вообще — слово должно звучать, а не пугать или расстраивать.

Обвинять Марию Спивак в качестве перевода неправильно и бессмысленно, она имеет право на своё видение. И потом, у её перевода есть не только противники, но и сторонники, которые отстаивают его ровно с тем же рвением, с каким ругают противники. Спрос должен быть с издательства, которое ведёт себя в данной ситуации крайне неосмотрительно, игнорируя мнение потенциального покупателя. На мой взгляд, единственно правильный выход из данной ситуации — выпуск серии книг о Гарри Поттере в двух переводах: скажем так, в классическом, и в переводе Спивак. И я очень надеюсь, что Махаон прислушается к мнению людей, которые любят, умеют и хотят читать. Нас, в общем, не так много и осталось. И не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать: не станет нас — не будет и вас.
Когда нашей Каринке было лет десять, она изводила вредных бердских мальчиков всеми возможными способами, как то: прижигала их карбидом, натирала стекловатой, снимала с забора метким выстрелом из рогатки и топила в котловане. Тех мальчиков, которые отличались лояльным отношением к девочкам, она щадила: приветствовала тумаком или подзатыльником, а ловкой подсечкой с последующим удушающим приёмом выражала снисходительное, но всё-таки одобрение.
К нашей квартире никогда не зарастала народная тропа, проторенная возмущёнными родителями покалеченных мальчиков.
— Жена, помнишь, как я переживал, что она родилась девочкой? — выпроводив очередного возмущённого родителя, однажды спросил шёпотом папа.
— Если неделю беспробудного пьянства в кругу сердобольных друзей-собутыльников можно назвать переживанием — то я этого естественно не забыла! — не преминула съязвить мама.
— Женщина, выключи на пять минут бензопилу! Так вот, признаюсь тебе как на духу: я ошибался. Нам крупно повезло, что она родилась девочкой. Потому что если бы она родилась мальчиком, через тридцать лет сидела бы по пятому кругу в тюрьме, а я бы всему Союзу алименты платил!

В детстве у моей сестры была большая мечта: купить мотоцикл и уехать в Америку. Мотоцикл она не купила, но в Америку уехала. За полгода жизни на другом континенте она успела многое: отремонтировала и привела в порядок дом, оборудовала на чердаке мастерскую, купила машину, договорилась о поставке шёлка из Китая в Омаху, чтобы расписывать платки. Наладила контакт с местной диаспорой — армянской и вообще советской. Подружилась с Эгине — известным кулинарным блогером и мамой пятерых чудесных детей. Прислала ей в подарок фартук собственной работы. Эгине испекла в этом фартуке багардж и вывесила видео на своей странице.
К чему это я? А к тому, что хорошо, что Каринка родилась девочкой. И папе не надо разоряться на алименты всему бывшему Союзу, и Америке повезло — кому помешают умные, образованные, смекалистые, трудолюбивые женщины? И не надо их упрекать в том, что они в детстве мальчиков карбидом калечили и навозными бомбами гасили. Не задирай девочек и живи спокойно. Ну, или относительно спокойно.


Грибные волки

— Волчице сегодня рожать, — говорит нани, подставляя ладонь под тёплые капли дождя. По небу плывут облака — лёгкие и прозрачные, словно клоки взбитой и распушенной овечьей шерсти. На закате ветер загонит их в бязевый наперник, прострочит, нашьёт с лицевой стороны нарядный лоскут шёлка. Будет богу зимнее одеяло: жаркое, пахнущее одуванчиковым лугом и овечками, никакие холода не страшны.

Нани говорит, что если идёт грибной дождь, значит где-то одинокая волчица рожает волчонка. Он отличается от своих собратьев — не воет на луну, не охотится. Подросши, превращается в странника: живёт с ветром наперегонки, разносит вести. Он — самый быстрый из зверей и самый справедливый.
— Сколько грибных дождёй — столько грибных волков, — заключает рассказ нани.

Я еложу щекой по бархатной мутаке, устраиваясь так, чтобы видеть кусочек неба с разноцветным хвостом радуги. Нани стережёт дождь, облокотившись на подоконник. Мне с тахты видно её плечо и кончик жиденькой косы — обычно она закалывает волосы на затылке и покрывает косынкой, но сегодня заплела их в две тоненькие седые косички.
— Хэх, какие у меня в молодости были косы! Приходилось обвязывать их на талии, чтобы они не мешали делать уборку! — вздыхала нани, закручивая концы кос колечком.
— Не распустятся? — волновалась я. — Может резинкой затянуть?
— Нечему тут распускаться, так продержатся.

В духовке дорумянивается ароматная летняя запеканка. Нани её готовит редко — возни много, а съедается в один присест. Задумав запеканку, начинает бухтеть с самого утра, дескать, почему у нас такая трудоёмкая кухня и за что мне такое наказание!
— Кто тебя заставляет её готовить? — разводит руками дед.
Нани поджимает губы. Спорить с зятем она не станет, но и до объяснений не снизойдёт. Дождавшись, когда он уйдёт на работу, бросит вслед: «Зачем-зачем! Сам же потом есть и нахваливать будешь!» Мне в такие минуты нужно молчать. Поддакну — получу выговор за то, что посмела деда критиковать. Заступлюсь за него — тоже по головке не погладят. От горшка три вершка, а слово прабабушки не уважаешь. Потому я благоразумно помалкиваю. В наших краях дети чуть ли не с рождения дипломаты.

Выпроводив всех на работу и управившись с уборкой, нани берётся за готовку.
Сначала нарезает тонкой соломкой мясо — говядину или телятину. Обдаёт крутым кипятком, сразу же сливает воду. Мясо схватывается и меняет цвет. Нани отставляет его в сторону — приходить в чувство.
Потом она запекает в духовке болгарские перцы, горячими окунает в ледяную воду — так шкурка охотнее слезает. Баклажаны нарезает кружочками и обжаривает в небольшом количестве масла. Ошпаривает и очищает от шкурки помидоры, режет как на салат. Взбивает яйца в стакане холодного молока. Мелко крошит острый перец («обязательно зелёный, он ароматнее»).
Обмазывает дно неповоротливой чугунной сковороды топлёным маслом. Выкладывает мясо. Далее — слоями, не забывая солить: жареные баклажаны («запомни — чем они ближе к мясу, тем оно вкуснее» «почему?» «потому что баклажаны идеально с ним сочетаются»), болгарский и острый перец, помидоры («обязательно сверху, иначе не дадут приготовиться другим овощам, особенно — картошке» «а картошку почему не положила?» «потому что её в этом блюде не должно быть» «быть не должно, а говоришь» «не нуди!»). Нани заливает овощи молочно-яичной смесью, накрывает сковороду фольгой и ставит томиться в духовку. Спустя час убирает фольгу и прибавляет жар, чтобы корочка подрумянилась.
Гарнира не будет — летняя запеканка самодостаточное блюдо. Ей нужно дать недолго постоять — буквально минут десять, и подавать к столу — с солоноватым деревенским хлебом и мягкой брынзой.

К тому времени, когда вернутся взрослые, летняя запеканка будет готова. Они станут есть, нахваливая её, запивая холодным таном. Разговоры будут вести скучные — о работе, о политике, о том, что постельное бельё пропало с прилавков, даже по знакомству не раздобыть, и что-то надо с этим делать, может в субботу в Казах съездить — за сатином, в тамошнем универмаге хороший отдел тканей. Нужно позвонить Зейнаб, она наша «дост», поможет. Придётся самим шить постельное бельё, другого выхода нет.

Я лежу на тахте и наблюдаю небо. Нани смотрит в дождь и простыми словами рассказывает о чудесах: о грибных волках, которые живут с ветром наперегонки, о тысячекрылой Золото-птице, каждое оброненное перо которой превращается в звезду. О том, что обиженное карканье ворон к плохой погоде. Что если солнце не греет, а зло кусает, значит быть грозе с градом. Если град мелкий, нужно бросить в окно щепоть каменной соли — чтобы она превратила лёд в воду. Если крупный — нужно провести градиной по запястью младенца. Потому что если град, значит Бог сердится на людей. И единственное, что может растопить его сердце — прикосновение младенца.
В Омахе столько магазинов — за сто лет не обойти. Но Эва не унывает. Каждое утро, после инспектирования окрестностей на предмет несанкционированных событий, она приходит в мастерскую к свой матери. И требует похода на шопинг.
Мать Эвы, ветеран радикально прожитого детства, за четыре года придумала миллион способов и видов отказа. Но дочь эволюционирует с какой-то невообразимой скоростью. Только мать соврала про спрогнозированный метеоцентром ураган со снегопадом, как дочь уже стоит на пороге в уггах, ушанке и дождевике. Только придумала, что сегодня в Омахе все магазины закрыты по причине повального санинспектрования, как Эва предъявляет возвращающуюся с шопинга соседку мисс Мёрфи. При виде Каринки мисс Мёрфи спешит поделиться радостной новостью:
— Милочка! Сегодня в «Нордстром» охренительные скидки! О-хре-ни-тель-ны-е! Практически на всё!
И, довольная произведённым эффектом, уходит. Увешенная покупками, словно рождественская ель — гирляндами.

Эва пока плохо понимает английский, но слова «сейл» или «лоу прайсез» вычисляет влёт. Ничего удивительного, что через десять минут кровопролитного противостояния Каринка обнаруживает себя за рулём автомобиля, мчащегося в «Нордстром». На заднем сиденье, крест-накрест обмотавшись всеми возможными ремнями, сидит довольная Эва, и, отчаянно фальшивя и шепелявя, орёт спиричуэлс. Регулятора громкости базовая комплектация человека не предусматривает. Потому Эва орёт так, что у автопарка Омахи срабатывает противоугонная сигнализация. Эва считает, что красота пения прямо пропорциональна громкости исполнения.
Пение в машине — обязательный ритуал. Потому что кто-то сказал Эве, что это спасает от укачивания. Если бы Каринка знала, кто эта болтливая сволочь, убила бы её не раздумывая. И тогда вы бы не читали этот пост. Но так как сестра теперь живёт на другом континенте, я могу позволить себе такой практически каминаут. Да, это была я!

Раньше Эва не жаловала розовый — он ей казался маловыразительным и даже неубедительным. Но Свинка Пеппа сделала своё страшное дело, и теперь Эва требует всё в поросячьем цвете. В крайнем случае — околопоросячьем (в смысле фуксия или даже, так и быть, малиновый). Остальные цвета она считает кощунством и дурновкусием. Недавно кавалер сердца Джордж имел наглость подарить синий шарик. С большим трудом потом с дерева сняли. Эва сначала туда Джорджа загнала, потом — шарик. Мисс Мёрфи пришлось стремянку притаскивать, чтобы обоих вызволять.
— Дарлинг, ты сделал правильные выводы? — строго спросила она внука.
Выводы Джордж сделал правильные: преподнёс даме сердца надувной мяч поросячьего цвета. Эва с благосклонностью приняла. На Ховард-Стрит ненадолго воцарились мир и гармония.

Недели три назад в Омахе проводили ярмарку домашней живности. Эва обнаружила там мохнатых розовоухих кроликов. Выбрала себе самого толстого. На вопрос матери зачем ей такой толстый кролик, ответила исчерпывающе — потому что похож на принцессу.
— А вдруг это мальчик? — опрометчиво спросила мать.
— Чичас поищем писюн! — возвестила на всю ярмарку Эва и распластала свою жертву на скамейке.
Не найдя ничего такого, что скомпрометировало бы в кролике принцессу, решила провести для матери ликбез:
— Видишь ту лошадь? Иди, внимательно посмотри между её ног и запомни: писюн выглядит так!

Недавно Каринка отвела дочь к отоларингологу. Показывать гланды. Теперь все педиатры славного города Омахи знают, что Эва не просто дочь своей матери, но и племянница своей шебутной на голову старшей тёти. Отоларинголог, прервав приём на второй минуте, уходил дворами, развеваясь исцарапанными в лапшу штанами. Медсестре поставили противостолбнячный укол. Каринку отпаивали успокоительным. Эве дали с собой кулёк розовых витаминов и попросили недели две не показываться доктору на глаза. Потому что он тоже человек и у него тоже нервы.
Мы надеялись, что этот ребёнок возьмёт у нас самое лучшее. Но она сделала по-своему.
Кто бы сомневался.

Эва Эва4
У мужа неделю назад умерла мама.
Мы с сыном утешали, как могли. Выходило наперекосяк. Про грустное не буду, напишу про смешное. Если уж лечиться — то смехом.
*
Поставила будильник на 7 утра. Проснулась в 6.57, полезла через спящего мужа — отключать. Отключила.
— Нар, — спрашивает спросонья, — ты зачем в такую рань через меня туда-сюда переползала, чуть на глаз не наступила?
— Будильник выключила. Чтоб не разбудил тебя.
*
— Станешь много плакать, первой, кого встретит твоя мама на том свете, будет прабабушка (прабабушка маму терпеть не могла, всю жизнь пилила).
— Умеешь утешить.
— Стараюсь.
*
Попросил закапать глазные капли. Сын закапал ему всё лицо.
— Ирод, ирод!
— Помолчи, отец ирода, не мешай потомству самоутверждаться.
*
Я:
— У меня была идеальная свекровь.
Муж:
— Чтоб твоя невестка сказала о тебе то же самое.
Сын:
— Такое будет в одном случае: если я женюсь после её смерти.
Я:
— Из вредности проживу сто лет.
Хором:
— Отравим!
*
На третий день неустанной заботы взмолился:
— Иди погуляй. Оставь меня в одиночестве.
Ушла. Стою под окнами, смотрю вверх.
Звонит:
— Отойди от дома на такое расстояние, чтобы я тебя не видел!
— Кто тебя просил в окно выглядывать?
— Я тебя не первый день знаю!
Отошла за угол. Посидела на скамейке. Съела мороженое. Пообщалась с газонокосильщиком. Угостила его мороженым.
Звонит:
— Я так понимаю, от твоей заботы никому спасу нет.
— Откуда знаешь, ты же меня не видишь!
— Очень даже вижу. С балкона пожарного выхода.
— Зачем ты туда вышел?
— Проверить — видно тебя или нет.
*
Из той же серии:
— Пап, давай я тебя обниму.
— Сынок, хочешь я тебе руку сломаю?
*
Дала себе слово не пилить. Сварил кофе. Вымыла за ним плиту. Заварил чай. Вымыла плиту и столешницу. Пожарил яичницу. Вдобавок к плите и столешнице протёрла пол. Молча.
Задумчиво:
— Ты такая покладистая, потому что я переживаю? А умру — вообще идеальной будешь?
*
Ночью, сквозь сон:
— Скажи что это неправда.
Сказала. Он уснул, я плакала.
Тяжело, очень.
Берегите своих.
Вышла моя новая книга.
Там две повести и с десяток рассказов.
Сборник получился смешным и горьким (видно, по-другому писать я не умею). Буду счастлива, если вам понравится.
Спасибо большое моему редактору Ирине Епифановой, главреду Александру Прокоповичу и Издательству АСТ.
Обложка Александра Заварина. Иллюстрации Соны Абгарян.

"Зулали" уже продаётся в книжных магазинах: http://www.moscowbooks.ru/book.asp?id=851193
http://www.mdk-arbat.ru/bookcard?book_id=893882
В интернет-магазинах пока ожидается.

Зулали

Tags:

Крнатанц Лусине

Крнатанц Лусине вышла замуж в день своего двадцатилетия. В первую субботу сентября приехали сваты — просить ее руки. Свекровь подарила кольцо — ярко-багровый рубин в окаймлении жемчужиной пыли, браслет с искусной гравировкой и тяжеленные серьги — червонно-тусклые, надменные. Золовка вручила шелковое белье — Лусине никогда прежде не видела такого, но втайне мечтала: воздушная нижняя сорочка, тонкий пояс для чулок — каждая застежка бабочкиным крылом. Жених внес в дом ковер, положил почему-то на обеденный стол. Когда его развернули, у присутствующих перехватило дыхание. Нани перегнулась через подлокотник кресла, в котором просиживала дни напролет — потерявшая счет времени и событиям девяностолетняя старуха, погладила ковер, прислушалась к шороху ворса, провела шершавыми пальцами по изнаночной стороне, подняла на гостей свои бесцветные подслеповатые глаза, спросила одними губами — Антарам ткала?
— Да, — бесслышно ответили те.
— Вернулась наконец, — улыбнулась нани.
Чтоб не задохнуться от полоснувшей душу боли, Лусине опустилась на пол, зарылась лицом ей в колени. Последний раз нани так улыбалась, когда младший праправнук, опрокинув на себя тяжелый чан с кипятком, чудом остался невредим. Вот тогда она и улыбнулась — легко и светло. И прочитала короткую благодарственную молитву.

Нани давно никого не узнавала и проживала прошлое наоборот — после сердечного удара отматывала время назад, словно пряжу распускала. Детей своих она теперь видела только маленькими, во взрослых их не признавала. Лусине навсегда запомнила, как плакал дед — единственный сын нани, могучий седовласый старик, несгибаемый и сильный, никогда прежде не замеченный в сомнениях, как, мигом упав плечами и осунувшись лицом, он глухо зарыдал, когда на его вопрос о самочувствии мать отозвалась виноватым «прости, не узнаю тебя, ты кто?» А на растерянный ответ, что это я, твой сын, кивнула на десятилетнего праправнука — того самого, что чудом спасся от кипятка: «Вон мой сын. А ты — кто?»

Без тени сожаления, чинно и безропотно, она отрекалась от прошлого, стирая из памяти всё, что было смыслом ее жизни: семью, соседей, отчий дом, подпаленные летом улочки старого Берда, холодный ветер, приносящий снежное дыхание гор, влажный след росы на шушабанде — если прищуриться, в каждом окошке можно поймать луч солнца. Дети ее теперь были мал мала меньше: Григору десять, Манишак восемь, Зое семь, Жанне пять. И только младшей внучке, Антарам, неизменно было тридцать.

Потом, когда сваты уехали, Лусине сняла с себя подаренные украшения, убрала в ящичек комода, туда же сложила шелковое белье — красивое, но носить не станет, только на свадьбу, чтоб не обижать новую родню. Надела ситцевое простенькое платье — оно привычно пахло душицей и раскаленным утюгом, заплела волосы в тугую косу. Легла на ковер, накрылась его тяжелым краем. Несколько раз глубоко вздохнула — унимая сердцебиение. И, неожиданно для себя — уснула глубоким, безмятежным сном. Ковер обнимал так, как обнимала в детстве мама. И как никто больше не обнимал.

Антарам ткала ковры. На каждый уходило два с лишним года работы. У нее был редкий дар: она умела предугадывать цвет и обладала удивительным чувством меры. То, что у других выглядело незатейливым узором, в ее исполнении оживало и обретало смысл.
Ткать она научилась поздно — в двадцать лет. Ковров успела сделать всего четыре. С последним уехала в город — на выставку. Стояло затишье — как раз объявили перемирие и открыли единственную дорогу, ведущую через перевал в большой мир. Но у войны свои правила, и всякое перемирие не что иное, как повод его нарушить. Потому из Берда Антарам уехала, а в город не приехала. Спустя сутки нашли тело водителя. Антарам исчезла. Ковер тоже.

Лусине было четыре года, она мало что помнила. Единственное, что осталось в сознании — стойкий дух остропахнущих лекарств — нани именно тогда слегла с тяжелым сердечным приступом. А когда пришла весть, что Антарам в плену, она уснула и не проснулась. Врачам удалось ее спасти, но она почти ослепла и забыла о случившемся. Стала облетать событиями и людьми, словно осеннее дерево — листьями.

Антарам вернули, когда время отмерило зиму и половину весны. Тело — отдельно, руки — отдельно. На обритой голове — вытатуированное бранное слово: «кяхпя». Нани этого не узнала. Как и того, что теперь их род называют Крнатанц. Безрукие.
Все, что осталось родне в память об Антарам — ткацкий станок и безжизненные мотки шерсти. Последний ее ковер пропал на перевале. Три других были проданы людям, уехавшим в чужие края.

Каким чудом и за какие деньги сватам удалось раздобыть один из ее ковров, нани спрашивать не стала. Обняла жениха, что-то шепнула ему на ухо. Тот скрипнул зубами, коротко кивнул.
Крнатанц Лусине вышла замуж в день своего двадцатилетия. Забрала из отчего дома только ткацкий станок и ковер матери. Повесила его на стену, сидела напротив, изучала. Не плакала, молчала. Через год она научилась ткать ковры. В народе их называли Антарамнер — Неувядающие. Поговаривали, что в рисунок каждого Лусине вплетает имя своей матери. Кому-то удавалось его прочитать, кому-то — нет.
Я счастливый человек. Мне повезло с родными, друзьями, соседями. Мне везёт с поливальными машинами — они ни разу меня не облили. Хотя могли.
Мне повезло с пожарными — однажды, когда в квартире заполыхала плита, они с такой галантностью вошли в окно, затушили огонь и ретировались, что я даже не успела испугаться.

Мне повезло с преступниками — когда в 94 году грабили банк, где я работала, они меня пощадили, хотя могли выстрелить в ногу. Или в какой-нибудь другой важный орган.

Мне повезло с мужем — на заре нашего знакомства я случайно облила его горячим воском. Хотела убрать подсвечник, а он опрокинулся и облил ему лицо. Муж не дрогнул. Подождал, пока маска застынет, аккуратно её снял, положил на стол и ушёл восвояси. Я думала — навсегда. Нет, вернулся. И вот уже 25 лет я отравляю ему жизнь.

Мне повезло со службой безопасности парижского аэропорта. Сначала я сдала багаж, и только потом сообразила, что забыла вытащить подаренную моей землячкой рассыпчатую гату. В абсолютном аффекте от того, что гата раскрошится и испортит любимое платье от Сары Пачини, я вскочила на вихляющую багажную ленту и побежала (под крики сотрудников аэропорта «мадам! мадам!») к её краю, где практически вырвала сумку из рук юноши, готового её принять. Слезла вниз, с ужасом представляя, как меня скрутят и посадят на пятнадцать суток. И обо мне расскажут во французских новостях. Ладно во французских, обо мне расскажут в российских новостях. Ладно в российских, обо мне расскажут в армянских новостях. Ладно в армянских, обо мне напишут в бердской газете «Вестник Тавуша»! Воображение услужливо подсунуло заголовок разгромной статьи: «Старшая дочь Пашоянц Юрика опозорила своего отца и весь Пашоянц род, устроив дебош в международном аэропорту Париж-Орли».
Видно, по-армянски умею читать не только я, но и сотрудники международного аэропорта Париж-Орли. Не иначе как тоже прочитав этот страшный заголовок, они не стали меня задерживать. Они вообще притворились, что меня нет. И я ушла в сторону таможенного контроля, прижимая к груди гату, авторские экземпляры переведённой на французский книги и журнал «Nouvelles d'Arménie».
«Только ты можешь съездить в Париж и привезти оттуда армянское», — хмыкнул мой сын.
Добытчица из меня никудышная, да.

Так вот, о счастье.
Мне повезло с издателем и редактором. Издатель с какой-то радости продолжает меня издавать, редактор — тактично редактировать, оставляя на полях рукописи трогательные записки (Нариночка, в этом абзаце вы три раза употребили глагол «разувериться», и если это не авторская задумка, давайте мы всё-таки подберём синонимы). Авторская задумка! Ха! Это авторский дебилизм.

Мне повезло с читателями. Они самые чудесные, доброжелательные и великодушные. Они готовы прощать мне косноязычие и нерешительность. Они верят в меня и делают этим сильней.
А ещё они дарят подарки. Потому после вчерашней встречи у меня много всего нового: вязаные шерстяные носки, музыкальные диски (исключительно джаз), книги, цветы, раскраски, рукописные письма, магнитики, открытки, оранжевая лиса, сладкие батончики, пшат, чурчхела. И внезапно — плоскогубцы.
Пойду, починю что-нибудь в квартире, а то давно ничего не ломала.

Это был пост благодарности читателям. Спасибо, мои дорогие, что вы у меня есть. Спасибо, что вы такие прекрасные. Спасибо.

13389166_1065689566831042_784267345_o 13340653_1065689563497709_1235366596_o
Парламент Германии признал геноцид армян.
Мы благодарны всем странам, которые с нами.
Австрия, Аргентина, Бельгия, Болгария, Боливия, Бразилия, Ватикан, Венесуэла, Германия, Греция, Италия, Канада, Кипр, Ливан, Литва, Люксембург, Нидерланды, Парагвай, Польша, Россия, Сирия, Словакия, Словения, Уругвай, Франция, Чехия, Чили, Швейцария, Швеция. Спасибо вам!

Отдельная благодарность этническим туркам, которые, невзирая на огромное давление, делают всё, чтобы заставить руководство своей страны признать чудовищные преступления, которые совершила Оттоманская Турция против понтийских греков, болгар, езидов, молокан, ассирийцев, армян.
Низкий вам поклон.

https://russian.rt.com/article/305709-parlament-germanii-prinyal-zakonoproekt-o-genocide-armyan
Дорогие друзья, 3 июня буду на Книжном фестивале «Красная площадь». Место встречи: зона Художественной литературы, шатёр № 15. Время: 20.00 - 20.45.
Если у вас нет других планов на этот прекрасный летний пятничный вечер (что само по себе удивительно), заглядывайте. Поболтаем, книжки подпишем. Вы — мне, я — вам.
Так и скоротаем время до утра)).

https://godliteratury.ru/knizhnyy-festival-krasnaya-ploshhad

Profile

greenarine
Дневник Наринэ

Latest Month

September 2016
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930 

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com